В июле Театр имени В. Ф. Комиссаржевской закроет 68 –й театральный сезон. Он оказался нелегким, но очень насыщенным,  интересным и богатым событиями. Об уходящем сезоне и новых планах нам удалось поговорить с руководством театра: художественным руково­дителем, заслуженным деятелем искусств России Виктором Новиковым и директором Вадимом Зайцевым

Разговор с художественным руководителем театра Виктором Новиковым:

Какая из четырех премьер этого сезона оказалась для вас более значимой, любимой? 
Виктор Новиков: Выделить какую-то одну невозможно. Мы взяли конкретную пьесу, пригласили режиссера и не­сем ответственность за все, что происходит. В каждой премьере было что-то любопытное. Например, мне очень нра­вится спектакль «Мыльные ангелы» Александра Морфова и исполнение ролей большинством актеров, особенно Ри­той Бычковой, Сережей Бызгу. Этот очень живой и настоящий спектакль малоизвестного кубинского драматурга це­нен своей ансамблевостью, человечностью. Для меня са­мое дорогое — это человеческие отношения и то, что про­исходит с людьми. В «Мыльных ангелах» эти отношения крайне любопытно и замечательно выстроены, есть тема цирка — любимая тема режиссера Морфова, как, впрочем, и моя. Во многих его спектаклях действующие лица — акте­ры,  — это меня интересует. А для актрисы Маргариты Быч­ковой эта роль — одна из лучших а ее актерском списке. И вопрос здесь не в «главности», а в том, как она это сыгра­ла, — на мои взгляд, замечательно, и мы все гордимся ее работой
В «Доходном месте» мне понравилось, как Игорь Коняев придумал всю эту историю, то, как работает Владимир Бог­данов и Иван Краско. Замечательно сыграла Елена Симонова. Получился живой и умный спектакль. Отдельная история — это «Сиротливый Запад» в постанов­ке Виктора Крамера. Мне давно хотелось, чтобы Витя по­ставил на сцене нашего театра спектакль. Он выбрал эту пьесу, сказав, что его возвращение в театр связано только с этим названием. Сама пьеса его поразила, потрясла, он ее безумно хотел ставить Было важным дать полнейшую свободу талантливому человеку, который хочет вернуться в театр. И, на мой взгляд, он сделал замечательный спектакль с уникальным актерским дуэтом двух «братьев» — Сергея Бызгу и Александра Бергмана, которые понимают, о чем разговаривают, — уникально их взаимодействие, их суще­ствование и мне кажется, я давно а нашем городе не видел таких мощных актерских работ. В этом спектакле замеча­тельно существует уже серьезный и большой артист Денис Пьянов. Перед каждой репетицией он читал артистам про­поведи, которые сам писал, и был заражен этой постанов­кой. Мне было приятно, что молодая девочка-актриса, уче­ница Гриши Козлова, органично вписалась в эту команду. Спектакль «Сиротливый Запад» — это трагическая история, трагическая пьеса, и нельзя не отметить работу потрясаю­щего художника Максима Исаева из АХЕ. Очень трудно раз­делить — от кого что пошло и где найдено, но это большая и серьезная работа.
И еще одна премьера – «Страсти по дивану» — спектакль малой формы. Четыре женщины, четыре судьбы, спектакль о жизни и смерти, об одиночестве и сложных человечески характерах. Этот спектакль дал возможность проявить себя четырем потрясающим актрисам. «Страсти по дивану» — это еще и первая пьеса Майи Тульчинской — на мой взгляд, очень талантливого человека, которая написала поразительную и пронзительную трагическую поэму. И Георгий Корольчук, который поставил спектакль, и Tино Светозарев, который его оформил, сумели почувствовать трагизм пье­сы. Здесь даже не взаимоотношения отцов и детей, а глу­бинные вопросы: что такое жизнь, и что такое смерть, что есть молодость, и когда приходит понимание того, что уже с рождением ты начинаешь умирать… Приближение этого конца очень мучает людей, и непонятно — вo что верить, что с нами будет, как сложится твоя жизнь и судьба, как не быть эгоистом по отношению к твоим детям и тем, кто идет вслед за тобой.
Несмотря на тяжелый кризис, на то, что деньги выделяются только на один спектакль в год, нам удалось осуществить четыре постановки. Это важно. Еще в этом сезоне (июль) у нас — серьезные гастроли в Ал­банию, где, как мне кажется, давно не было ни одного рос­сийского театра. В небольшой античный и очень красивый городок Бутринт, где проходит международный фестиваль, мы везем спектакль Шекспира «Сон в летнюю ночь», кото­рый с огромным успехом прошел несколько лет назад на фестивале в Болгарии. Думаю, что и сейчас он будет вос­принят замечательно. После Албании «Сон в летнюю ночь» будет показан на фестивале в Македонии (г. Охрид), где мы были уже семь или восемь раз. И здесь нужно поблагода­рить Министерство культуры, которое выделило нам грант на эту поездку

Что планируется в следующем сезоне?
В.Н. Осенью мы поедем в Македонию в город Струмица на международный фестиваль спектаклей малых форм и пове­зем «Любовника» Пинтера в постановке македонского ре­жиссера Люпчо Георгиевски. Той же осенью, в Израиле, а Тель-Авиве будут проходить Дни культуры Петербурга, и мы со спектаклем «Дон Жуан» отправимся в эту благосло­венную страну. В следующем сезоне мы вновь надеемся на постановку Александра Морфова. Кроме того, мы пригла­сили одного из интереснейших режиссеров Сербии — Лю­биша Ристич будет ставить хореодраму «Тоска».

Можно ли определить почерк режиссера Морфова? Чем он близок России?
В.Н.: Такого не может быть — близок или далек России. Нужно говорить о том, есть режиссер или нет режиссера. Есть режиссеры, которые называют себя так (их большин­ство), но таковыми не являются. Еще они могут называть себя авторами, драматургами: сам пишет пьесу, сам ставит и сам играет — вообще все замечательно. Жаль, что не пишет рецензию, а мог бы написать — про себя любимого… Театральные вузы сейчас выпускают огромное количество режиссеров и актеров. Куда им деваться? Театров значи­тельно меньше, чем этих режиссеров. Эти полуобразованные люди ставят плохие российские пьесы, и возникает не­кий театр графоманов. Сегодня на малых сценах им созда­ют особые условия, чтобы они пробовали себя, и если из 35-40 человек один проявится — это уже хорошо, но это — искусственное воспитание. Талантливые режиссеры есть: Андрей Могучий со своим театром сделал спектакли и, до­казав свое право называться режиссером, сегодня работа­ет в Александринке. Как начинали Витя Крамер с театром «Фарсы», Гриша Козлов, Сеня Спивак, которые недавно были молодыми? Сложный путь проходили Геннадий Опор­ков и Гета Яновская, Кама Гинкас, Лев Додин, но они находили возможность работать в профессии, показывали спектакли, и только потом их привлекали в серьезные театры -никто не давал им площадку просто так. Я считаю, что Мор­фов — один из выдающихся режиссеров. Талант не пропа­дет, а огромное количество бездарностей насаждает театр со страшной силой, и вокруг этого организуется танец ма­лообразованных людей.

Что для вас главное в человеческих отношениях, и не­сколько важно а театре сейчас про это говорить?
В.H.: Очень важно говорить о доброте. Очень важно гово­рить о нравственности, о совести. Потому что все это, как мне кажется, уходящие вещи, о которых мало кто задумы­вается всерьез. В одной из трагедий Алексея Толстого было: «Я правду от неправды не отличу…». И когда смотришь спектакль, в силу того, что происходит вокруг, не всегда спосо­бен понять, что хорошо, а что плохо. И ты не понимаешь, на каком основании тот или иной критик говорит о театре в уничижительной форме: или он ненавидит конкретного режис­сера, или просто не умеет разбирать спектакль. Одна из дам, называющая себя критиком, позволила себе сказать про наш театр так: «Печально известный театр…», тем, что работает для зрителя. Получается, что в этом ужас весь! А для кого мы должны ставить и делать спектакли? Спектакли могут быть плохие, средние, хорошие, очень хорошие — разные, но они должны быть живые и рассчитанные для лю­дей. У нас репертуарный театр, в котором могут быть коме­дии, драмы, трагедии — все что угодно. Я не помню, чтобы у нас было огромное количество комедий – нет, это серь­езные произведения, которые вызывают размышления. А говорить о человечности, о совести, о любви — о вещах, кото­рых сейчас не хватает в нашей жизни, обязательно надо. А как это получится — все от Бога. Но обращать внимание надо только на зрителя и разговаривать только со зрителем. Все остальное — от лукавого.

В чем вы видите проявление лица театра?
В.Н.: У нас есть память. Мы никогда не забываем, что мы — не только Блокадный театр: в этом помещении работала Вера Комиссаржевская, был Передвижной театр, французские и итальянские труппы, до войны — театр Радлова. Мы не забываем, что здесь были Агамирзян, Сулимов, Сушкевич, работали выдающиеся актеры. У нас в Малом фойе есть стена памяти, где размещены фотографии актеров, которые здесь работали. Мы их всех помним. Думаю, что через какое-то время будут также вспоминать и сегодняш­нюю труппу театра. Когда в театр приходят актеры, важно, чтобы они шли сюда с радостью. У нас есть определенная атмосфера, свое понимание нравственности, которое, я думаю, не отличается от подлинной. А дальше — редчай­ший случай удачного спектакля — как и во всех театрах. Хочется верить, что в нашем интеллигентном городе еще сохранились люди, которые помнят, как это было, не совер­шают подлостей по отношению к ближнему, есть некий петербургский стиль, отношения, которые сложились и тянутся десятилетиями, и никогда не было стремления у одного театра уничтожить другой. Все дружили, общались — у актеров это еще остается, слава богу.

Разговор с директором театра Вадимом Зайцевым:

Чем вам запомнился этот сезон?
Вадим Зайцев: Я открыл для себя Мак-Донаха — мне очень понравился автор. К своему стыду я не читал его пьес рань­ше, а прочел в связи с тем, что пьеса была принята к поста­новке. Тех людей, которые видели «Три сестры» Немирови­ча, спрашивали, почему они считают спектакль выдающим­ся, чем он им так запомнился. Все они говорили о неверо­ятном накале страстей. И мне кажется, это применимо и к пьесам Мак-Донаха: накал страстей у него высоченный, на уровне классической высокой драматургии. Еще мне, как директору, сезон запомнился множеством незапланированных трат, связанных и с противопожарной безопасностью, и с другими сюрпризами.

Какие траты и открытия ожидаются в следующем сезоне?
В.З.: К сожалению, в театре нельзя точно рассчитать, что столько-то мы потратим на приобретение картофеля, столько-то — на масло, грибы, зелень и т. п., чтобы сделать из этих ингредиентов потрясающее блюдо на конкретное количество человек. Здесь так не может быть никогда, и это правильно, потому что если появятся профессионалы, которым все известно заранее, то с театром можно будет про­щаться. Они и появляются {в основном в Москве), приходят и говорят: я буду репетировать 27 дней, мне нужно вот это, мои услуги стоят столько-то, после чего на 28-й день вы по­лучите «нетленку»… Я в это не очень верю, потому что тогда из театра уходит самое главное — эксперимент, игра с не­ведомым, уходит, как у Окуджавы, «возвышенная проба», ожидание чуда и расчет на чудо. Поэтому я не могу сказать заранее, сколько мы сделаем постановок.

На что в театре в первую очередь нужно тратить деньги?
На артистов. Театр может без чего угодно, даже без ре­жиссера — и такие театры существовали в истории, — а вот без артистов — никак Тратить деньги на артиста нужно даже технологически, потому что если он может если он может получить в кино или на радио гонорар, несопоставимый в принципе с театральной зарплатой, то ему трудно воспринимать работу в театре все­рьез. Многие так с трудом и воспринимают, а жаль…

Артисты старшего поколения говорят, что все равно актер без театра не состоится…
В.З.: Я согласен, очень даже согласен, но..  Есть одна ста­рая идея, которая принесла нашей стране много вреда. Кому-то когда-то пришла в голову мысль, что если люди любят свою работу, то им можно не платить. Да, это идея рабочая — действительно, можно, но при этом мы теряем немало талантливых людей. Артист должен понимать, что такого, как он, больше нет и не будет, что он – особенный, непохожий ни на кого. Но наша система оплаты не предпо­лагает подобного исключительного отношения. В последние годы система меняется, но до идеала еще далеко, она все равно не пропорциональна другим сферам жизни.

В труппе есть более и менее талантливые актеры. Нужно ли это оценивать в денежном эквиваленте? 
В.З.: В труппе не может быть пятьдесят Евстигнеевых. Даже в самых лучших из них всегда было какое-то твор­ческое ядро. Например, у Товстоногова можно перечис­лить по пальцам каждого, кто составлял его основу, — это были его единоверцы, сотворцы. При дипольном руководстве я не определяю — сколько платить тому или иному артисту, а только технологически обеспечиваю решение художественного руководителя, так как опреде­лить эти пропорции может только он по единственному критерию в искусстве – «нравится» — «не нравится». И это правильно.

Если спектакль плохо продается, как вы выходите из положения?
В.З. Можно выйти из себя, а как выйти из положения? Да, есть спектакли, которые продаются хуже, но в театре есть PR-отдел, с которым мы пытаемся сбалансировать продажи.

Есть ли спектакли, которые продаются хуже, ко вам они нравятся больше других? 
В.З.: Да, это спектакль «Ваал» в нашем театре — эпатаж явный, и я прекрасно понимаю, что режиссер Морфов сознательно шел на это. А когда речь идет об эпатаже в театре, сразу возникает вопрос вкуса — насколько это уместно или неуместно, со вкусом сделано или нет. Мне кажется, что в данном случае — со вкусом, и мне нра­вится — смело.

Этот эпатажный спектакль для молодежи?
В.З.: Я не считаю «Ваал» молодежным и эпатажным. Его существование в классическом театре – да, эпатажно, но спек­такль этот – человеческий, и там явная история личности. Беда его в том, что он рассчитан на ту публику, которая сей­час активно и напряженно работает, а им не до театра.

Что вы ждете от следующего сезона? 
В.З.: Чтобы русский театр нашел свое место в социуме. А, если серьезно, «по Чехову»  — нужны новые формы…

Infoskop, июнь 2010