18 октября 1942 года в Ленинграде, окруженном вражескими войсками, где люди умирали от голода и бомбежек, открылся новый театр. Это было событие!
В труппу пошли артисты, которые еще оставались в осажденном городе, – из Радиокомитета, Театра драмы им. Пушкина, Нового ТЮЗа и агитвзвода Дома Красной Армии. Они поставили пьесу Константина Симонова «Русские люди».
Спектакли в Блокадном театре (так его назвали ленинградцы) начинались в пять часов вечера – чтобы зрители поспели домой к комендантскому часу. Во время артобстрела те, кто был на сцене и в зрительном зале, спускались в бомбоубежище. Когда выключалось электричество, спектакль все равно продолжался – для этого имелся запас электрических фонариков и свечей.
А после войны театр ждало прекрасное будущее. Расцвет Комиссаржевки связывают с замечательным театральным режиссером Рубеном Агамирзяном, который за четверть века поставил больше пятидесяти спектаклей. Государственная премия, аншлаги… Театр обрел творческое лицо, нашел свой путь в искусстве.
В 1991 году главный режиссер умер от инфаркта в ложе прямо во время спектакля. Антракт затянулся: Агамирзяна, уже неживого, увезли на «скорой». Но зрители ничего не поняли – актеры в тот день доиграли…
Театр Комиссаржевской и сейчас продолжает путь, заданный мастером.
Накануне юбилея корреспондент «НВ» заглянула за кулисы театра и выяснила, что…

…дядя Ваня Краско блестяще играл комиссаров и иностранцев
Иван Иванович Краско в Комиссаржевку пришел актером довольно известным. Считалось, что у него была хорошая школа. Еще бы – он уходил (сам, добровольно) из БДТ, от Товстоногова.
Почему?
– А мне грозило стать секретарем парторганизации, – легкомысленно отвечает Краско. – Так получилось, что к тому времени меня угораздило встрять в партию. Рекомендацию давал, между прочим, Кирилл Лавров.
Ну и что? В то время быть коммунистом было естественнее, чем не быть. А в прославленном театре – это означало…
– Да ничего это не означало, – перебивает Иван Иванович. – Перенасыщенность общественной работой плюс творческая неудовлетворенность. Эпизодические роли, ничего интересного.
В театральной среде случился маленький скандал. Все говорили – надо же! Ушел – а кто он такой?
Кто, собственно, он такой (по образованию офицер флота, по призванию – актер) – Краско принялся с воодушевлением доказывать в Театре им. Комиссаржевской. Здесь он получил интересные и разноплановые роли. Однажды его работу в «Продавце дождя» по пьесе Ричарда Нэша увидели американцы. И сказали: как это правильно, что вы не играете американца, а играете самого себя – то есть русского. И заключили: у нас, оказывается, те же проблемы, те же печали…
Ивана Краско стали звать в кино. Всего у него около сотни киноработ, эпизодических и главных. «В театре я почему-то больше играл иностранцев, – смеется Краско. – А в кино – комиссаров. Я их сыграл столько – на? разных киностудиях, – что некоторые мои друзья не без ехидства спрашивали: «Что, Вань, кожанка не присохла да к телу?»
Сложные отношения были у Краско с главным режиссером Рубеном Агамирзяном.
– Двадцать пять лет он руководил театром. И все это время мы были с ним как кошка с собакой, – говорит Иван Краско. – Я играл Василия Шуйского, а хотел играть Ивана Грозного. Но эту роль не получил. При этом все было честно. Теперь я думаю – он все же был мудрый человек, потому что позволял мне говорить то, что я думаю. И в то же время требовал. Все эти годы я не мог себе позволить ошибиться. Опоздать, не прийти, сыграть вполсилы. Он держал труппу – во как! И Иван Иванович сжимает кулак.

…Виктор Новиков пришел в театр, чтобы пересидеть год. А «завис» надолго
Нынешний художественный руководитель Комиссаржевки пришел сюда, можно сказать, случайно. Он окончил Театральный институт и увлекся историей театральной критики. Аспирантура ему светила таль¬ку через год. Договорился, что что его возьмут редактором на телевидение. Но когда дело дошло до отдела кадров, всплыло его космополитическое отчество «Абрамович». И его не взяли.
А куда-то идти было надо. Помог тесть – с его помощью он устроился завлитом в Комиссаржевку. И засосало. Через год Виктор уже не вспоминал о научной работе – так было здесь волшебно.
– Что такое был в то время наш театр – отсылаю к рассказу Эдуарда Кочергина «Обавник. История одного бунта», -говорит Новиков. – Это о бунте труппы Комиссаржевки против главного режиссера Мара Сулимова, о Михаиле Сергеевиче Янковском, театральном деятеле, который прошел все жизненные университеты, в том числе и лагеря НКВД. Это он сидел в одной камере с китайским императором Пу И, проводя время в философских беседах.
Когда началась «эпоха Агамирзяна», в Комиссаржевке (не без помощи молодого завлита) ставились не только обязательные идеологически выдержанные пьесы, но и прекрасные произведения Иона Друцэ, Михаила Булгакова, Григория Горина (именно Театр имени Комиссаржевской открыл Горина!).
– Я к власти не рвался, – вспоминает Виктор Абрамович, – но так получилось, что после смерти Агамирзяна труппа вы¬брала меня.
Какое это было время? Молодая семья Новиковых обитала на Исаакиевской площади, в десятиметровой комнате, которая была раньше конюшней графа Зубова. В эту комнату по вечерам набивался народ. Приходили Козаков, Юрский, Барышников, Жванецкий, Карцев с Ильченко… Сидели, пили портвейн «Агдам» под нехитрую закуску, разговаривали. Окна, естественно, были открыты. Когда Жванецкий начинал читать свои рассказы, во дворе собирались соседи и случайные прохожие. Хохотали и аплодировали. О какой осторожности могла идти речь, если в этой комнатке хранились горы самиздата – Солженицын, Шаламов, запрещенные тогда стихи Ахматовой и Цветаевой, Бродского! Молодые, наивные, они ничего не боялись. Хотя и понимали, что могут сесть запросто. Однажды пришла дворничиха и сказала, что завтра придут с обыском. Всю ночь Виктор и его жена Лара жгли самиздат в ведре. Текли слезы – от едкого дыма и от того, что книги было безумно жалко…
Вот почему завлит, а потом – художественный руководитель театра Новиков приветствовал ту свободу, которая наступила. Пусть даже вместо цензуры театр просел под финансовым бременем.
– Счастье – приходить сюда, закрывать за собой дверь и погружаться в эту особую атмосферу. Не люблю чернухи. И никогда не допущу на сцену пьесы про проституток, наркоманов, убийц. Только любовью может жить человек. И театр должен учить добру, – говорит Новиков.

…Галина Короткевич могла бы стать «балетной» но хотела «играть девушек»
Галина Петровна в свои немолодые уже годы ходит на каблуках. «Каблуки просто необходимы любой женщине! – убеждена она.
– Я становлюсь выше, стройнее. Увереннее. И даже двигаюсь по-другому…»
Когда она на сцене, никому в голову не придет, что в прошлом году актриса отметила 90-летний юбилей. (Не она – весь город отметил!) Из-за нее спектакль «Шесть блюд из одной курицы», где Короткевич играет одну из главных ролей, перевели на большую сцену, потому что малый зал не вмешал всех желающих.
Есть ли у нее свой особый секрет молодости?
Она пожимает плечами. И рассказывает, что все детство она серьезно занималась хореографией в Нарвском дворце культуры. На смотре художественной самодеятельности Галя Короткевич солировала. В «Ленинградской правде» появился ее портрет.
После этого руководитель танцевальной студии договорился в Вагановском, что посмотрят его ученицу. Галя услышала об этом – и заплакала. «Не хочу быть балетной! – заявила она. – Хочу… девушек играть!»
Основы классического танца тем не менее ей здорово пригодились. Даже сейчас Галина Петровна может надеть пуанты и пройтись на пальцах.
Блистать в Театре имени Комиссаржевской Короткевич начала в 1962 году.
Спектакль «Миллионерша», в котором актриса играла главную роль, шел 786 раз. И всегда – при переполненном зале. Актеры уже предвкушали юбилейную постановку, но…
– Галя, «Миллионершу» закрываем, – сказал ей Рубен Агамирзян, остановив ее в коридоре.
– Как? – ахнула она.
Оказалось, все стулья в спектакле вышли из строя. Быстро сделать новый реквизит было невозможно. А выпустить спектакль из жизни светского общества с обычными советскими стульями главный режиссер не мог.

… первый поцелуй супругов Ландграф случился прямо во время спектакля
В гримцехе, которым командует старейший работник театра Вера Николаевна Ландграф, на стенах множество фотографий. В основном – сценические работы ее мужа, Станислава Ландграфа, ведущего актера театра, ушедшего из жизни несколько лет назад. На одной из них чьим-то правильным почерком выведено: «Стоит чуть припудрить Стасика, как на сцену выйдет классика».
Это была образцовая театральная семья, всецело посвятившая себя Комиссаржевке.
Верочка, с точеной фигурой и ясными глазами, с детства бывала за кулисами и обожала театр. Ее отец актер Николай Григорьев, работал с Толубеевым, Меркурьевым, Вивьеном. Он-то и подговорил своих друзей из Консерватории, чтобы они выдали отрицательный вердикт, когда его дочь придет на прослушивание. А когда Вера заявила, что хочет стать драматической актрисой, папа встрепенулся: через мой труп! Он хотел для дочери обычного, земного, не театрального счастья.
Но она все равно поступила в театр – гримером.
Станислав Николаевич пришел в Комиссаржевку через год после нее. Она гримировала его для спектакля «Случайные встречи». Ему полагался на щеке синяк.
Первый поцелуй, вполне невинный, но многообещающий, случился прямо во время спектакля, на той части сцены, которая была отвернута от зрителей. Когда круг стал поворачиваться, Верочка не успела убежать – зацепилась за порожек, И все увидели, как со сцены уползает на четвереньках девушка в белом халатике, с коробкой грима в руках и выпученными от страха глазами. Смеялись…
Выговора не было, так, слегка пожурили. Тем более что они потом расписались. И сразу уехали на гастроли в Москву. Это и был их медовый месяц.
Потом было многое. И недоумение хорошеньких актрис, которые не понимали, почему этот красавец взял в жены простую гримершу. Потоки поклонниц – одна из них пыталась повеситься прямо в парадной, где в коммуналке жили супруги Ландграф. Невероятный успех Станислава Николаевича, который они делили на двоих. И все время ее бесконечная работа. Теперь она одна (а раньше в театре было пять гримеров) готовит артистов к выходу на сцену. В некоторых спектаклях, например «Один голый, другой во фраке», ее время вымерено до секунды – там яркий меняющийся грим, разнообразные парики.
Станислав Ландграф не дожил всего четыре года до золотого юбилея их свадьбы.

Эльвира Дажунц «Внимание! Актеры – к выходу»// Невское время, 18 октября 2012