Три мушкетера, или Подвески королевы
Обращаем ваше внимание, что у спектакля «Три мушкетера, или Подвески королевы» изменился возрастной ценз: теперь он составляет 16+ (ранее был 12+).
Напоминаем, что возрастной ценз носит рекомендательный характер, но тем не менее просим вас учесть это изменение при планировании посещения.
По мотивам романа А. Дюма «Три мушкетера»
Автор инсценировки — Роман Габриа
Режиссер-постановщик — Роман Габриа
Художник-постановщик — Сергей Илларионов
Художник по костюмам — Сергей Илларионов
Художник по гриму — Ольга Костенецкая
Художник по свету — Игорь Фомин
Композиторы — Олег Гудачев, Владислав Крылов
Хореограф — Илья Колецкий
Выпускающий продюсер — Юлия Московская
Помощники режиссера — Елизавета Клокова, Дарья Косенко-Вишневецкая
Париж Людовика XIII — город интриг и опасных придворных игр, город, в котором власть добывают любой ценой, доносы звучат громче признаний, а жестокость давно стала нормой. История королевских подвесок втягивает Кардинала и Бэкингема в конфликт, который ставит под удар отношения Людовика XIII и Анны Австрийской и держит в напряжении весь двор: кто с кем, кто против кого и кому достанется победа? И почему в этой шахматной партии так важна роль королевского шута?
Роман Габриа отказывается от знакомых мелодий и романтического настроения фильма 1970-х годов, обращаясь к любовной линии романа Дюма и предлагая собственную сценическую трактовку. Комедия и гротеск соседствуют с драматическими эпизодами, а королевский шут становится частью придворного балагана, где смех и фривольность оборачиваются напряжением и жестокостью.
Спектакль создан в эстетике черного кабинета. Сценографию и костюмы разработал Сергей Илларионов. Актеры используют пантомиму, приемы классической итальянской комедии и площадного театра. Потасовки и шумные комические эпизоды сменяются драматическими сценами, а исторические костюмы и декорация, преломляющая свет гранями бриллиантовых подвесок, создают образ роскошного, почти фантастического придворного мира.
«Cпектакль представляется мне каким-то огромным существом, смешным и страшным, в пространстве, полном воздуха и многофигурных мизансцен. Мерцающим в отражении бриллиантовой подвески светом и тревожно разыгрывающимися скрипками.
Театр им. В. Ф. Комиссаржевской — театр актерский, требующий внимания к разработке рисунка ролей. Поэтому актер — наше главное средство сценической выразительности».
Роман Габриа
Премьера состоялась 24 октября 2026 года
Продолжительность спектакля — 3 часа с антрактом
Действующие лица
| Голос отца Д’Артаньяна (в записи) | народный артист России Михаил Боярский |
| Королева Франции Анна Австрийская | заслуженная артистка России Евгения Игумнова |
| Ее муж, король Франции Людовик XIII | Богдан Гудыменко |
| Герцог Бэкингем, министр Англии, влюбленный в королеву | Михаил Бакиров / Иван Васильев |
| Кардинал Ришелье | Владимир Крылов |
| Госпожа де Ланнуа, приближенная королевы, осведомитель Ришелье | Мария Когутницкая |
| Ла Шене, придворный короля | Юрий Ершов |
| Д’Артаньян, молодой гасконец, приехавший в Париж | Михаил Мишакин / Антон Шеломенцев |
| Двойник Д’Артаньяна | Антон Шеломенцев / Михаил Мишакин |
| Атос, мушкетер короля | заслуженный артист России Александр Большаков |
| Портос, мушкетер короля | Анатолий Журавин |
| Арамис, мушкетер короля | Константин Демидов |
|
Капитан королевских мушкетеров, де Тревиль |
Родион Приходько |
| Галантерейщик Жак-Мишель Бонасье | заслуженный артист России Владимир Богданов |
| Его супруга Констанция, прачка ее величества королевы | Екатерина Карманова |
| Ювелир О’Рейли | народный артист России Георгий Корольчук |
| Секретарь Бэкингема, Джонсон | Марк Красильников |
| Камердинер Бэкингема, Патрик | Керим Базаров |
| Канцлер кардинала, господин де Сегье | заслуженный артист России Анатолий Горин |
| Распорядитель бала, придворный шут Людовика XIII Фике | Илья Дель / Василий Гетманов |
| Госпожа де Кокнар | заслуженная артистка России Ольга Белявская |
Благодарим за помощь в создании саундтрека к спектаклю Лауреата международных конкурсов певицу Галину Леонидову
Партнеры постановки
Видео о спектакле
В театре имени Комиссаржевской по-своему расставили акценты в инсценировке «Трех мушкетеров»
Читать«Три мушкетера» с Михаилом Боярским – теперь и в театре им. Комиссаржевской (подкаст)
ЧитатьРежиссер-постановщик Роман Габриа — о спектакле «Три мушкетера, или подвески королевы»
Читать
Подписаться
на новости театра
Синдром раздраженного кардинала: «Три мушкетера» в театре имени Комиссаржевской
Один из самых интересных театральных постановщиков Роман Габриа обманул ожидания публики, показав вместо похождений боевых друзей матримониальную историю с физиологическим акцентом: герои фактически сдали анализы и получили диагноз. Нет ничего проще, чем отделаться разносным обзором с зубодробительным заголовком. А вот пристально всмотреться в него на том же психофизиологическом уровне, что предлагают создатели, даже необходимо.
Габриа — одно из самых незаурядных имен в нынешнем русском психологическом театре. Пожалуй, никто на сцене так не препарирует своих персонажей, как он. Нет, по глубине проникновения в суть образа найдутся сопоставимые режиссеры. А вот по специфичности формы — очень вряд ли. Достаточно того, что мне впервые придется в статье про спектакль на регулярной основе обращаться к медико-санитарной терминологии. Также подчеркну, что театр, находящийся после ухода легендарного худрука Виктора Новикова в поисках своего нового лица, на эту премьеру очень рассчитывает и недаром в афишу на 31 декабря поставил именно ее. Также спектакль был широко представлен общественности: за три дня артисты, подавляющая часть которых не имеет дублеров, дали пять трехчасовых (антракт сюда не входит) спектаклей — потрясающая выносливость, учитывая претерпеваемые основными персонажами физиологические муки.
Полное название — «Три мушкетера, или Подвески королевы». В принципе, уже здесь надо было заподозрить подвох. И в самом деле, д’Артаньяну отведена лишь функция — привезти и подать злосчастные украшения, а трем остальным друзьям — и того меньше. Ядро постановки же составляют Анна Австрийская (Евгения Игумнова), Людовик XIII (Богдан Гудыменко), кардинал Ришелье (Владимир Крылов) и шут Фике (я видел Илью Деля, в другом составе занят Василий Гетманов). Если про сиятельный треугольник почти все понятно еще из Дюма, то у Шута веса гораздо больше. Режиссер сделал его тенью всех других лиц: Фике не только вовсю занимается морализаторством, ставя нужные смысловые точки и акценты, но и буквально, движеньями тела и жестами, повторяет действия и существование персонажей на сцене. Например, когда речь заходит о рождении королевой мертвого ребенка, Шут расставляет ноги и пантомимично ловит из своих чресел невидимого дитятю. А когда доносится упрек в таком непотребстве, так же незримо наспех засовывает молчащий груз обратно в свой трюм, перед тем потряся иллюзорной тушкой — не заорет ли?
Вот. Именно здесь стоит всмотреться и вдуматься. В этом одна из смысловых вершин режиссерского подхода Габриа. Конечно, это прямое наследование мейерхольдовской биомеханике, когда движение и жесты выражают суть переживаемого персонажем, предвосхищая всякую психологию. Пантомима, физическое действие сопровождают рисунок любой роли в спектакле: перемещение по коридорам Лувра превращается в акробатический этюд в положении лежа на сцене, сцена допроса с пристрастием галантерейщика Бонасье сопровождается почти бадминтонными пассами, а палачи вдобавок движутся крабом, составляя переплетенье тел, очень напоминающее гимнастический мужской канкан — точно такую же фигуру я видел в хореографическом дивертисменте из оперетты «Веселая вдова» в петербургской Музкомедии.
Но Роман Габриа не ограничивает себя реминисценциями по Мейерхольду, а погружается во внутренний мир своих героев буквально на уровне реакций внутренних органов и систем функционирования организма. Эта метода требует от артистов как безукоризненной дисциплины, так и отменного владения собственным телом и, главное, психикой. На этом месте мы переходим к рассказу о трех главных актерских украшениях спектакля.
Король Людовик исполняется Богданом Гудыменко холерически. Усилия в супружеской постели персонаж заменил более-менее удачной стрельбой по дичи. Крикливые интонации он с охотой чередует с натуральным плачем, форменным скулежом и сучением ножками.
Королевское облачение не всегда сопровождает героя: обширный эпизод король проводит в исподнем, к которому прилагаются лишь короткие штанишки-пуфики. В итоге перед зрителем бывший инфант, превратившийся в инфантила: капризный, вздорный, но тем не менее способный в конце концов ограничить козни кардинала.
Евгения Игумнова — актриса, с рождения наделенная экзотической внешностью, строгой и безумно стильной. Заполучить ее на роль Анны Австрийской это сама по себе большая удача. Но вдобавок Игумнова блестяще вписала себя во всю эту игру с физиологией. Артистка проводит все сценическое время почти в эпистотонусе: ее тело жестко фиксировано, мимическая статичность наводит на мысли о кататоническом синдроме — об этом же свидетельствует и механичность движений конечностей королевы. Так Игумнова чувствует и передает оставленность, униженность и подавленность своего персонажа, призывая на помощь и элементы девиантного поведения: из высочайших уст неоднократно доносится выражение «поцелуй меня в...» скажем, в заднюю часть — на испанском, конечно.
Актерство больших достижений предъявил исполнитель роли Армана Ришелье Владимир Крылов. Сначала зритель видит персонажа с всклокоченными седыми волосенками переключающимся и речью, и походкой, и жестами от одного эмоционального пика к другому уже не в рамках психологии, но клинической психиатрии. Лишь потом мы видим, как всесильного, казалось бы, кардинала одолевает банальная старость, помноженная на выдающуюся раздраженность и коварство души. Психика, соматика и физиология здесь друг с другом не в ладу ни в рамках одного организма, ни на межличностном уровне.
Про остальных персонажей трудно сказать что-то внятно: биомеханикой их вклад в представление почти исчерпывается. Д’Артаньян (Антон Шеломенцев/Михаил Мишакин) молод, но и только. От престарелых мушкетеров толку особо нет, разве что Портос (Анатолий Журавин) забавно пищит, а Атос (Александр Большаков) отдает дань всеобщей благодарности Михаилу Боярскому, воспроизводя характерный облик. Главный гасконец страны присутствует в спектакле и своим голосом за кадром, впрочем, несколько искаженным. И этот сложносоставной посыл — единственная деталь премьеры, отсылающая к записанному в подсознании старшего и среднего поколения зрителей телефильму.
Зато чрезвычайно интересен сценографический контраст постановки. Костюмы, созданные Сергеем Илларионовым, щедро декорированы, вычурны, одновременно ажурны и перегружены деталями. В то же время на сцене практически нет декораций —— это тоже решение Илларионова. Все происходит в огромном темном кабинете, но сверкающая пелена наверху то сжимается, то расжимается, то пульсирует, задавая практически физиологический ритм. Нет дверей: актеры жестами и звуками имитируют их закрывание и открывание. Нет подвесок, их передают из рук в руки незримо. Вместо шпаг — кривые деревянные жерди. Да — и Миледи тоже нет. Роман Габриа решительно перекраивает все творение Дюма — и если не выигрывает у классика, то и не проигрывает ему точно.
И, повторюсь, в постановке есть мнение и провокации, и самоиронии. Изгоняемый во втором действии Фике срывает свой накладной нос и как бы про себя бормочет нечто вроде «в самом деле, что за чушь? где ты, русский психологический театр?». Да, внешне перед зрителем все атрибуты площадности, фарса — причем грубого, а также традиций итальянской комедии. Но стоит только чуть отвлечься от формы, как станет очевидно: это традиционный, родной, русский психологический театр. Только неоклассический.
Спектакль динамичный, с потрясающе необщим выражением лиц и прочих телесных зеркал души. Но никому из знакомых я его не рекомендую: мешает узость взгляда и вдобавок вокруг меня одни пуристы. Если же ваша душа молода и беспечна, если любите смех и яркость — ступайте смело, но запасясь терпением и выдержкой: есть ощущение, что режиссер ставит эксперимент не только на сцене, но и в зале, рассчитывая методом проб и ошибок добиться в итоге идеальной реакции.
Евгений Хакназаров, газета «Культура»
Хулиганили, смеялись и пересочиняли Дюма: Роман Габриа об уличном театре, вахтанговском хулиганстве и сочувствии к женщине
После премьеры спектакля «Культура» попросила Романа Габриа прокомментировать «Подвески королевы».
Замысел
Все началось с запроса Театра имени В. Ф. Комиссаржевской, руководителем которого в 2024 году стал Виктор Минков. Ранее мы с ним сотрудничали в «Приюте комедианта», где-то в 2018-м выпустили «Онегина. Сны Татьяны». Виктору Михайловичу программно хотелось театра праздника, театра, легко льющегося из партера в зрительный зал. Это совпало с моим интуитивным предощущением: чем сегодня может быть театр для публики? Какого рода лекарством?
Это то, что я очень любил в начале нулевых и чем занимался, будучи участником театра DEREVO.
Театром зрелищным! Игровым! Праздничным!
Нужен был материал.
Недолго роясь во внутренней библиотеке, среди полок любимых книг, читанных еще в юношестве, отчего кружилась голова, я очень скоро остановился на Дюма. «Три мушкетера». Перечитать! Срочно!
Конечно, как и многие, я обожал фильм Юнгвальда-Хилькевича по сценарию М. Розовского. В детстве в пионерском лагере аккуратно переписывал песни Мушкетеров и хранил эту заветную тетрадочку под подушкой, заучивая тексты наизусть.
Но авторский театр — это дело совершенно иное. Фильм фильмом. На дворе 2026 год как-никак. Да и театр, как современное искусство (именно этот угол зрения мне до сих пор интересен), — это явление совсем иного порядка, нежели массовый телевизионный фильм.
Что же я обнаружил, перечитав историю о мушкетерах сегодня?
Во-первых, что Дюма, по отношению к героям романа, совершенно свободный, ироничный, веселый. Его мушкетеры — это абсолютно жанровые герои. Практически бандиты. Состоящие на службе короля, они бесконечно хулиганят, пьют, дерутся, влюбляются в дам и всячески нарушают регламент государственной службы то разбоем, то дуэлями. Это не бытописание, не документальное повествование, скрупулезно восстанавливающее эпоху. Нет! Это игра. И перечитывая роман, я неустанно ловил себя на улыбке и смехе.
Дюма заведомо наделяет классическую троицу качествами далеко не красящими их дворянский образ. Ведь Атос, Портос и Арамис — это клички, за которыми вынуждены прятаться наши «спецы» при дворе короля. Да и главный герой, д’Артаньян, недаром он именно гасконец. Это тип авантюрного, дерзкого, хвастливого, провинциального парня, который приехал в сумасшедший мегаполис строить карьеру. Любыми средствами. И тут, кстати говоря, история с подвесками, подвернувшаяся ему в первые же дни жизни в столице, оказалась очень даже кстати.
Несмотря на то, что Дюма — публицист и великолепный историк, его сочинение носит характер весьма беллетристский. В нем полно выдумки и сочинительства.
Например, кардиналу Ришелье он легко приписал влюбленность в королеву, которой на деле не было. Ришелье боготворили во Франции как крупного политика, создавшего крепкое государство. В романе же безответно влюбленный в Анну Кардинал выступает в роли абсолютного антигероя и интригана.
Дюма, подобно нашему Пушкину, который своим талантливым пером на века убедил читателей, что Сальери отравил несчастного Моцарта, легко закручивает с помощью Ришелье авантюрный сюжет вокруг несчастливого брака французского короля и испанской инфанты.
Сюжет инсценировки
Когда я обратился к истории вопроса и стал подробнее изучать тонкости отношений Людовика с Анной, почти сразу пришло творческое решение, что этот сюжет достоин целого спектакля.
Во мне проснулось глубокое сочувствие к женщине, запертой обстоятельствами в тиски чувств аж трех исторических особ. Людовика, Бэкингема и Ришелье.
Замечательный драматургический узел, в котором интересно разобраться на сцене! Сложный и весьма психологический.
Он отступает от хрестоматийного, где герои исключительно мушкетеры, но именно это и показалось мне интересным.
Следующим шагом было написать обо всем этом инсценировку. Процесс создания театрального текста из прозы для меня один из самых важных. Пока пишутся сцены, в воображении легко зреет будущий спектакль. Его атмосфера, динамика. Тем более если я пишу на уже любимый коллектив, где артисты доверяют и могут позволить себе хулиганство и поиск.
Следует заметить, что практически все диалоги и хронология сцен изначально повторяли композицию романа, не нарушая язык перевода. На этапе инсценирования я следовал первоисточнику. А вот уже в процессе репетиций, когда мы обнаружили форму, артисты стали импровизировать и текст насытился особенностями и авторскими актерскими ремарками. Мы смеялись, придумывали всякие фразочки, веселились и заново пересочиняли Дюма. Например, такая подробность, как артроз Бонасье или признание Ришелье в церкви, монологи шута Фике, — все это рождалось на репетиции, а помощники все это быстро фиксировали за нами, и создавался уже оригинальный текст нашей пьесы.
Но вернемся к началу.
Продолжая писательскую игру, мы вслед за Дюма, хулиганим по отношению к Ришелье. Внимательно и подробно изучив его историю болезни, мы обратили внимание, что кардинал всю жизнь мучался заболеванием кишечно-желудочного тракта, его пищевод зачастую был переполнен газами, и это стало объектом наших насмешек.
Спасибо артисту Владимиру Крылову, он легко и доверительно подключился к этой шалости, которая имела место в реальной биографии Ришелье, и мы насытили этим деликатным приспособлением некоторые из сцен.
Сейчас уже эта наша площадная игра из спектакля ушла, не прижилась, зрителю это показалось совершенно легкомысленным и лишним, и мы легко отказались от нездоровья кардинала. Ментальность русского театра впустила в себя не все тонкости театра уличного.
Но в процессе сочинения роли, в связи с ее остро отрицательным окрасом, такой прецедент был. Об истоках низкоплощадного юмора расскажу чуть ниже.
Куда исчезли мушкетеры?
Что касается мушкетеров, судьбе которых посвящен роман Дюма, в истории подвесок королевы, которую мы пристально рассматриваем в нашем спектакле, они, действительно, играют роль эпизодическую.
Лишь косвенно касаясь основного драматургического треугольника: Людовик, Анна, Ришелье. Ведь исходное событие в экспозиции спектакля — случайный дар королевы Бэкингему, подвески; финал — возвращение подвесок на платье Анны на балу. Вот и вся арка.
В этой связи судьбы мушкетеров и их участие в сюжете с подвесками ограничено всего лишь помощью д’Артаньяну добраться до границы Франции. Чтобы сохранить монарший брак. Именно поэтому зрительский упрек в ограниченном присутствии трех мушкетеров в спектакле кажется мне несправедливым.
Правда, есть мысли услышать зрительский призыв и чуть усилить их линию парой дополнительных эпизодов. Спектакль крепнет, растет и раз от раза требует корректив с нашей стороны. Увы, многое я не мог предвидеть заранее, до выхода спектакля к зрителю, это связано с тем особым способом ведения актерской игры, которую мы избрали. И с тем сюжетом, за который взялись, детально изучив историю отношений королевской четы. Именно этот сюжет заинтересовал меня в романе. Он острый, динамичный и даже трагический. В нем содержатся все элементы, необходимые для театрального экшена. А что касается Атоса, Портоса и Арамиса...
Никому же не приходит в голову обвинять советский фильм в полном отсутствии у четырех мушкетеров четырех оруженосцев: Планше, Гримо, Мушкетона и Базена? А им посвящена немалая часть романа. Во многом наш зритель заложник клише, созданного талантливыми кинематографистами.
Наш спектакль, не фильм — это взгляд на историю подвесок из комнат Лувра. Из уст короля и королевы. Это более непривычный для зрителя взгляд, но от этого не менее увлекательный.
Рождение спектакля
Итак, роман перечитан, инсценирован, далее передо мной стояла задача более сложная. Как и какими средствами переводить «Подвески королевы» на язык театра?
На этот счет я размышлял долго, около полугода. Инсценировка была сдана, но так называемого миража будущего спектакля, который часто грезится в первые дни зарождения замысла, все не было и не было. Пока я не вспомнил свое увлечение студенческих лет.
Чуть более ста лет назад, в 1922-м году, Евгением Багратионовичем Вахтанговым в Москве был поставлен легендарный спектакль «Принцесса Турандот». В принципах подхода к сочинению этой сказки Гоцци он объединил школу своего учителя, Константина Сергеевича Станиславского, с его подробным психологическим разбором человеческих отношений и праздничную, игровую культуру итальянского театра масок.
Сложно устроенный брак Анны Австрийской и Людовика XIII, в его историческом разрезе, настоящая драма. Это болезненный кризис. Что интересно постигать системой. А вот легкость приключенческого сюжета вокруг этих отношений, история пропавшего украшения, позволяет смело и разнообразно похулиганить. Ведь главную роль во всей этой интриге играет даже не человек, а предмет: подвески. За ними я и предложил проследить таинственным взглядом художника. Вахтанговское же хулиганство стало отправной точкой для способа сосуществования артистов. Острые образы, походки, носы, парики и голоса. Чем мы с радостью и увлеклись, во что и нырнули с головой.
В процессе, изучая историю уже интернационального явления под названием «итальянская комедия масок», перечитывая, на мой взгляд, грандиозный труд Майи Михайловны Молодцовой, я обратил внимание на фундаментальный тезис о трех путях дель арте к сердцу зрителя, которые ведут через Площадь, Двор и Университет. Как я это для себя расшифровываю?
«Двор» и «Университет» к театру русскому, психологическому применительны. Здесь и просвещение, и эмоциональный интеллект, присущий русскому писательству, литературе Толстого, Пушкина, Гоголя, Достоевского, и глубокий авторский лиризм российско-советской режиссуры. А вот «площадь», увы, не встраивается. Элитарность театральной институции как таковой не впускает низ, столь отменяющий высокие смыслы сценической драмы, кочующие из литературы на театральные подмостки. Анекдотизмы, вульгаризмы, пошлости чужды театру. Они в наше время отделились и выразились в иных формах современного искусства: в стендапе, интернет-блогах и камеди-шоу. Но и отменить эту низкую часть «пинков и пощечин», анекдотов и скабрезностей в театральной эстетике дель арте тоже нельзя. Остается одно: искать необходимый баланс. Вычищать лишнее, не забивая вертикали, которые так важны в театральной культуре.
Пустая сцена и маски. Психология и природа смешного, балаганного. Вот именно подобное сочетание озаботило меня при сочинении наших «Подвесок королевы». С одной стороны, психологический разбор и тема. С другой — масочность, условность приемов и, главное, повышенная театральность.
Возможно, в ее переизбытке тонет смысловая акцентировка, это нам еще предстоит выяснить и выправить, но то, что мне дико интересна культура площадного театра, это точно!
Ранее я серьезно притрагивался к подобной эстетике. Будучи главным режиссером театра «Мастерская», делал масочный спектакль «Бесы» Достоевского в 2021 году и в прошлом сезоне горячо мною любимое «Превращение» Кафки. Обе работы несут в себе бациллу повышенной театральности, «Бесы» решены как масочный русский балаган, а первый акт «Превращения» весь основан на законах анимации и гротеска. Но все же то, чем стал для меня спектакль по мотивам романа Дюма, превышает все ранние поиски! Мы продвинулись дальше. «Подвески» — это театр-праздник, по-настоящему, театр-карнавал! Мы обнаружили в Дюма и Гофмана, и Шекспира.
Почему я это люблю
Много лет, начиная с института, где меня увлекал западноевропейский театр, его уличная яркая стихия, я читал о Дебюро, изучая историю появления таких классических уличных масок, как Пьеро и Арлекин, Бригелла и Коломбина. Манящие своей экзотикой «Лекции Мейерхольда на Поварской» и его удивительный «Балаганчик», «Бедный театр» Гротовского, «Пустое пространство» Брука, Гордон Крэг с его сверхмарионеткой, Арто. Именно эта любовь привела меня в 2004-м в театр DEREVO Антона Адасинского (артист Ленинградского театра «Лицедеи», ученик С. Полунина), где мы занимались клоунадой, уличным театром, играя на площадях «Казнь Пьеро», всем физически-телесным, масочным и пантомимическим. Именно здесь я изучал символику масок на практике, оказавшись на улицах Варшавы, Лондона, Эдинбурга. Мушкетеры и маски — это прекрасно.
Кем же еще является Констанция, как не примером предприимчивой умной служанки? А д’Артаньяна мы определили в скарамуши. Мушкетеры и гвардейцы кардинала, очевидно, превратились в типологических дзанни. Ришелье — Панталоне. И так далее.
Цепочка, которая меня привела к эстетике театра масок, достаточно проста и осязаема. Эпоха Людовика XIII — это удивительное время, когда во Францию приехали итальянские труппы дель арте, наполнив улицы и площади Парижа своим искусством. Из этого потока красочности и мастерства импровизации вырос, впоследствии уже ставший классическим, театр Мольера. С его хрестоматийными пьесами: «Дон Жуан», «Тартюф», «Сганарель». Горячо любимая Александром Дюма Франция, родина Этьена Декру, Дебюро, Марселя Марсо, прекрасного Жана Луи Барро и многих других мастеров пантомимы всегда волновала мои творческие режиссерские щупальца.
Именно этими ключами, мне показалось, будет правильным открыть зрителю заново страницы сюжета француза-Дюма. Отсюда родилась идея пустого безинтерьерного пространства, где все локации рождаются из манипуляций артистов. Они владеют этим не совершенно, скорее обозначают, подчеркивая некоторую неряшливость приема, но в этом, как мне кажется, содержится особая наивность изобретаемого нами полудетского жанра. Не мушкетеры. Игра в мушкетеров.
Например, я предложил художнику Сергею Илларионову не делать исторических рапир, а дать вместо них артистам обычные деревянные палки из леса. Получилось прекрасно! Ровно такими в детстве мы играли в школе и во дворе. Делились поровну и дрались. Господи, как же не хотелось быть гвардейцем, как радостно было оказаться в компании с мушкетерами, пусть не д’Артаньяном, хотя бы Атосом. И сказать это объединяющее: «Один за всех и все за одного!»
Спектакль
Было очевидно, что спектаклю будет трудно. Театральный Петербург, в своей генетике сроднившийся с лиризмом Козлова, с глубокой нервозностью Бутусова, с БДТ Товстоногова, дословным психологизмом Додина и «формальным театром» Могучего, с трудом примет неведомый жанр. И не очень-то и смешно, и совсем не серьезно, и навязчиво музыкально и где любимые мушкетеры?
Но это невероятно интересно — попытаться поговорить с петербургским зрителем иным для него языком. Попробовать этот язык, освоить, для начала в его простой разговорности. Кто знает, быть может, Петербургу привьется, и «Подвески» привнесут в его генетическую палитру новые краски.
Для себя могу признаться, что уже сейчас, спустя неделю после премьеры, я ощущаю постановку «Подвесок» в Комиссаржевке чем-то очень важным, что мне удалось сделать с командой в поисках открытой театральности. Той формы зрелищности, к которой так стремились Мейерхольд и Вахтангов в 1920-х. Не говоря уже о темах, запечатанных в незатейливом сюжете. О противлении ришельизму, о возможности сохранить свободу и дух гасконца в сложное для Франции время. О клятвах дружбы и поворотах любви. О многом.
С волнением грежу о продолжении удивительного театрального опыта. В планах театра (и надеюсь, что это случится) выпустить вторую часть спектакля, уже посвященную непосредственно мушкетерам, их дружбе и, конечно, истории любви д’Артаньяна и Констанции. Это именно тот ожидаемый дискурс, за которым приходит зритель. Подвески лишь приквел.
Недаром первый спектакль оканчивается картиной скачущих навстречу будущему четырем друзьям и молодой девушки за спиной повзрослевшего гасконца. А значит, у театра праздника, с париками, носами и масками, все еще впереди.
1 ноября 2026 года. Самара
Мушкетеры уходят в небо. Но жизнь продолжается
Рецензия на премьеру Романа Габриа
В Театре им. Комиссаржевской вышли ожидаемые «Три мушкетера, или Подвески королевы», в которых великолепной четверке друзей отведено не слишком много места, а из эфесов вместо клинков торчат палки. И все потому, что режиссер Роман Габриа вместо приключенческого романа поставил черный балаган, в котором, однако, нашлось место и подвигу, и освободительному утробному смеху.
В Театре им. Комиссаржевской вышли ожидаемые «Три мушкетера, или Подвески королевы», в которых великолепной четверке друзей отведено не слишком много места, а из эфесов вместо клинков торчат палки. И все потому, что режиссер Роман Габриа вместо приключенческого романа поставил черный балаган, в котором, однако, нашлось место и подвигу, и освободительному утробному смеху.
Выбрать соответствующий времени жанр — задача гораздо более сложная, чем соответствовать моде. Один из наиболее интересных сегодня российских режиссеров, Роман Габриа, попал в яблочко. Карнавал, из которого вышел площадной театр, — лучшее лекарство от всех страхов, и придумали его не врачи, а народное творческое сознание во времена, когда угнетение, устрашение и инквизиторские костры были главными средствами, чтобы добиться послушания вассалов. И это была не просто веселуха с горячительными напитками, а мощнейшая психотерапия, потому что любая иерархия на время карнавала отменялась, литургии служили не в храмах, а на улицах, и обращены они были не вверх, а вниз, к телу, со всеми его грехами, но и с неистребимой жаждой жизни и продолжения рода человеческого. Вся физиология не просто получала индульгенцию, но становилась во главе смехового, вывернутого наизнанку (пусть и временно) мира.
Вот такой мир и возникает в спектакле Габриа. Мир, где всё движется низовыми инстинктами и где никто не умирает, что декларируется в самом начале: стоящий перед занавесом молодой человек в мушкетерской шляпе протыкает палкой горбуна в шутовском колпаке с бубенчиками, тот валится на подмостки и тут же вскакивает на ноги. Молодой человек — это, конечно, д’Артаньян, к которому обращена «закадровая» речь отца, призывающего сына не опасаться случайностей, беречь фамильную шпагу и подчиняться только королю. Эти слова и голос Михаила Боярского — единственное, что связывает спектакль с известным телемюзиклом Юнгвальд-Хилькевича. В следующий раз с д’Артаньяном зрители встретятся ближе к середине спектакля, когда расследование кардиналом факта госизмены — беспрепятственной встречи королевы и английского герцога Бэкингема — доберется до юного гасконца и его вызовут на допрос.
Соблазн превратить эту историю в хоррор, где бо́льшая часть событий будет происходить в застенках Бастилии, конечно, велик. И действие спектакля в самом деле начинается прямо с допроса старика Бонасье, которого вытаскивают на подмостки орущего благим матом и с холщовым мешком на голове. Но сама процедура допроса оборачивается пантомимой «Рыбалка», которую два человека в черном и шут разыгрывают вокруг несчастного галантерейщика: его сначала лупят воображаемым карасем, а потом душат воображаемой леской. Так что есть все основания подозревать, что истекает герой Владимира Богданова не кровью, а клюквенным соком.
Но прежде, чем успеваешь решить, стоит ли ему сочувствовать, сцену под французский хит «Voyage, Voyage» заполняет толпа буффонов в одеждах всех цветов радуги. Дальше репризы будут сменять одна другую, прослоенные каждый раз по-новому звучащим благодаря изобретательности композитора Олега Гудачёва «Вояжем». При этом на пустой сцене так и не появится ни одного предмета — все они будут возникать буквально из воздуха как результат нехитрой пантомимы. Материализуется на сцене только небо. Оно выглядит одновременно как шатер атриума и как гигантское крыло ангела — и оно, это театральное небо, не остается безучастным к людям, а то вздыхает, то вздрагивает, а то и вовсе меняет цвета, реагируя на градус безумия в мире. Причем сразу станет ясно, что главная мотивация всех действий тщедушного кардинала Владимира Крылова — не интересы Франции, а страстное желание обладать королевой, а все остальные мерзости к нему прилагаются.
Сценографию и костюмы придумал молодой экстравагантный театральный художник Сергей Илларионов, и его костюмы со множеством мельчайших деталей, включая весьма остроумные — вроде ярких перьев в форме рогов на шляпе Портоса или изумительных серебристых домашних шортиков Людовика XIII в момент его первого появления, — становятся настоящим «пиршеством для глаз».
Отдельных аплодисментов заслуживают носы, до неузнаваемости меняющие лица актеров, превращая их фактически в маски. Но они же требуют чрезвычайно сложного существования на сцене: крупной мимики и графически отточенной пластики — с этой задачей пока справляются не все, но уже за первые три дня прогресс по этой части случился настолько очевидный, что сюжет спектакля проявился до полной внятности.
И это оказалась история вполне карнавального толка — про старость, отнимающую шанс на жизнь у молодости. И стар тут не только Ришелье, который, стоит ему снять «рабочий костюм» (так он говорит про красную мантию) и обрядиться в светское, превращается в Панталоне, из которого сыплется песок. Стары Атос — Александр Большаков, Арамис — Константин Демидов и Портос — Анатолий Журавин, обладатель уморительного дисканта и, разумеется, болтающий больше всех к радости публики. Именно ему принадлежит одна из реплик, стабильно попадающая в зал: «Мы едем в Лондон? А почему не в Индию? Или Пакистан?» Еще одна «коронка» Портоса следует за предложением де Тревиля королю наградить мушкетеров и бывшего с ними «почти ребенка» — д’Артаньяна за победу над семью гвардейцами кардинала. «И накормить!» — добавляет Портос. Словом, ни денег три знаменитых мушкетера не заработали, ни карьеры не сделали, только расплылись и обленились.
В спектакле достаточно абсурдных и смешных контрапунктов. Крошечная Констанция (Екатерина Карманова) еще до появления д’Артаньяна расшвыривает по сцене посланцев кардинала, явившихся ее задержать. Король в самом начале является почти что «голым» — в белом в обтяжку лонгсливе, и, хотя сложен он как античный бог и принимает позы памятника, смотрится по-детски беззащитным, до горьких отчаянных слез, когда кардинал сообщает ему, что Бэкингем был в Париже и встречался с королевой. Королеву тоже раздевают до изящного исподнего, чтобы найти некое написанное и не отправленное письмо — и это обнажение обставлено как отдельный трюк: костюм королевы устроен как матрешка, и, пока слуги под руководством канцлера де Сегье (безупречное создание Анатолия Горина, чьи гибкие кисти рук в черных перчатках, пожалуй, приснятся в кошмарах неверным женам) добираются до королевского тела, можно успеть станцевать целый Мерлезонский балет.
Небо в этот момент залито кроваво-красным, «Voyage» выпевает грубый мужской голос, но героиня Евгении Игумновой сохраняет невозмутимость, достойную титула. И в награду за стойкость получает от режиссера реплику в одно слово. Слово это застревает в горле у Ришелье, который, распластавшись на полу, читает крошечное, как школьная шпаргалка (буквально — невидимое), письмо Анны Австрийской брату и обнаруживает там оборот о «поганом языке кардинала, который стоило бы вырвать и засунуть ему...». «В задницу», — торжественно провозглашает королева. «Это отставка по-испански», — свысока добавляет король, и счет становится два один в пользу венценосной четы.
Логика на сцене постоянно сбоит в угоду смеху — и для балагана это ровно то, что нужно. Паузы в середине реплик меняют значения слов. «Дайте мне...» — обращается Бэкингем к королеве, а дальше долго вспоминает нужное слово. Англичанин же! Впрочем, и у французов раскоординация присутствует перманентно. Констанция слишком буквально понимает предложение д’Артаньяна «положиться на него» и практически переходит к действию, но фраза: «Пусть мне нет еще и 18» — поражает ее, как громом. Но там, где дело касается магистрального сюжета, логика работает железно. Кардиналу нужна королева, а поскольку у него нет никаких оснований на нее претендовать, начиная со здоровья (и тут есть большой простор для хороших шуток, пока не освоенный), мир катится под откос. Большинство придворных, исполнив свои прямые обязанности, надевают поверх своих голов птичьи, с желтыми клювами, и отправляются шпионить друг за другом по заданию Ришелье (у каждого вывихнутого века свои «птички»), а король и королева в результате никак не могут улечься в одну постель и родить наследника, что уж совсем никуда не годится.
Но самое печальное, что спасать известную ситуацию с подвесками совершенно некому: Бонасье — 64, у него артроз, но главное — его кардинал уже назвал своим другом, Портосу — 65, и у него скачет давление, он не понимает, ради чего ему предлагают рискнуть жизнью, и два его приятеля-ровесника подозрительно с ним солидарны. Остается только д’Артаньян, герой Антона Шеломенцева, который и в самом деле выглядит ребенком. И не только из-за подростковой внешности, но, прежде всего, из-за стремления нестись сломя голову за тридевять земель, чтобы исправлять поломки этого мира. Но, как ни странно, эта энергия оказывается чудодейственной. Вслед за Атосом, вдруг заявляющим «Я еду», подтягиваются и Портос с Арамисом, а у самого задника, словно соткавшись из театрального дыма, возникает четверка вздыбленных коней, которые, что необъяснимо и ужасно смешно, сильно смахивают на квадригу Аполлона на фронтоне Александринки.
И тут режиссер словно бьет себя по рукам, как будто не выдерживая им же выстроенного карнавала. Второе действие начинается, как и первое: д’Артаньян стоит и смотрит в зал, но лицо его — кровавое месиво. Заявленный в начале не очень внятно ход, согласно которому вся история гасконца — лишь его рассказ на допросе у кардинала, теперь пугает своей конкретностью. Да еще и шут (его играют в очередь Илья Дель и Василий Гетманов, и оба отменно хорошо), вспомнив о своем эксклюзивном праве называть вещи своими именами (поздновато, надо сказать, вспомнив), отправляется прямиком в народ, к публике, и произносит смелый монолог, который камня на камне не оставляет ни от «четвертой стены» между событиями на сцене и нашей реальностью, ни от благостной картинки королевского бала в ратуше.
За эту дерзость герой поплатится, сломав им же продекларированный в прологе закон: все участники хеппи-энда будут перешагивать через его тело, распластанное на подмостках. И если поверить в примирение короля и королевы в таких обстоятельствах еще возможно (да и история бесспорно свидетельствует о рождении Людовика XIV), в спасение четверых друзей и Констанции верится с трудом. Тем более что, когда они усаживаются на коней, небеса опускаются буквально им на головы.
Но самое замечательное в этой премьере то, что живой и рабочей для отечественного театра остается формула, прописанная большим русским поэтом Давидом Самойловым: «Я возглашаю здесь, что радость мне желанна // И что искусство — смесь небес и балагана! Высокая потреба — и скомороший гам!.. // Под небом — балаган. Над балаганом — небо!»
Михаил Боярский снова в «Трех мушкетерах», но теперь в роли отца д'Артаньяна
В Петербурге состоялась премьера театральной версии «Трех мушкетеров» с Боярским
В театре имени В. Ф. Комиссаржевской прошла премьера спектакля «Три мушкетера, или Подвески королевы» в постановке Романа Габриа. Об этом «Газете. Ru» сообщили в пресс-службе культурного учреждения.
Париж в спектакле предстает городом интриг и опасных придворных игр. История королевских подвесок становится катализатором конфликта между кардиналом и Бэкингемом, который угрожает отношениям Людовика XIII и Анны Австрийской.
Одной из ярких деталей постановки стало участие Михаила Боярского, который озвучил отца д’Артаньяна. Актер признался, что для него «Три мушкетера» — больше, чем приключенческий роман.
«Это целая школа человеческих отношений, в которой есть место чести, верности, дружбе, любви и чувству долга. Для меня в этой истории особое значение имеет образ отца д’Артаньяна. Он провожает сына во взрослую жизнь и передает ему свои представления о благородстве и достоинстве», — отметил артист.
Также в спектакле заняты Евгения Игумнова, Богдан Гудыменко, Михаил Бакиров, Иван Васильев, Александр Большаков, Георгий Корольчук, Анатолий Горин, Ольга Белявская, Илья Дель и другие артисты.
Премьерные показы спектакля «Три мушкетера, или Подвески королевы» состоялись 24–26 октября в театре имени В. Ф. Комиссаржевской.
Роман Габриа: «Наш спектакль острый, как аджика»
Режиссер рассказал «Петербургскому дневнику» о спектакле «Три мушкетера, или Подвески королевы» в Театре им. Комиссаржевской
— Роман, если читать анонс спектакля, то сразу возникает вопрос: куда делся д’Артаньян? Все мы привыкли, что «Три мушкетера» — это шпаги, дружба и отважный гасконец. Почему у вас на первый план вышла семейная драма Короля и Королевы? Мушкетеры что, ушли на пенсию?
— Хрестоматийный подход к прочтению романа, естественно, строится через главных героев, обозначенных в названии. Но охватить всю книгу в рамках одного спектакля я не планировал — это просто невозможно. Поэтому я взял относительно небольшой эпизод.
Судьбы трех мушкетеров тесно связаны с их участием в доставке подвесок королевы из Лондона в Париж. Поскольку именно история подвесок стала для меня центром изучения, главными героями совершенно логично оказались Королева, Король, Бэкингем и Ришелье. А замечательные, всеми любимые мушкетеры лишь косвенным образом коснулись этой линии, поучаствовав благодаря д’Артаньяну в доставке украшений к фрейлине Констанции.
Но хочу сразу оговориться: если спектакль завоюет любовь публики, у театра есть мечта сделать следующую часть. Там мушкетеры появятся в более развернутом виде, со своими крупными сюжетными линиями. Появится и Миледи, и многие другие герои, которых сейчас просто не охватить в одном спектакле. Историю подвесок мне захотелось рассказать последовательно и подробно — так, как она написана в романе. Показать, как лихо Ришелье продумал интригу, чтобы помешать королю, и как простая кастелянша Констанция оказалась сметливее самого кардинала, вовремя привлекла к делу молодого провинциального гасконца.
— В анонсе постановку называют «хулиганской» и обещают клоунаду. А в чем именно проявляется это хулиганство?
— Цепочка ассоциаций привела меня к очень конкретному жанру. Эпоха Людовика XIII — это время, когда в Париж приехали итальянские артисты комедии дель арте. Они привезли на площади и улицы столицы площадную комедию, которая затем переросла в интернациональное явление и которую позже подхватил Мольер. Раз это связано с исторической Францией, я подумал: почему бы не открыть «Мушкетеров» именно этими ключами? Это оказалось забавным приключением — все герои заговорили, задышали и задвигались в особом, экспрессивном режиме.
Кроме того, Франция — родина пантомимы и великих мимов вроде Марселя Марсо. Мы решили опереться и на эту традицию. Наш спектакль решен в эстетике «черного кабинета» — он полностью лишен предметов. Из этого парадокса рождается магия: на сцене нет ничего — и поэтому есть всё! Любые предметы, локации любого масштаба, столы, стулья, свечи — мы можем создать силой актерской игры всё, что захотим.
— Если бы сам Дюма ожил и пришел на премьеру, как думаете, он бы пожал вам руку или вызвал на дуэль?
— Я очень надеюсь, что он бы нас не поругал. Мы отнеслись к первоисточнику и к литературе с большим уважением и любовью. Я минимально вмешивался в диалоги и литературную основу — мы следовали букве автора и переводчика.
Дюма ведь не ограничивался писательством. Он был серьезным публицистом со своей жесткой гражданской позицией. Писать о Короле и Ришелье во Франции того времени — это было очень смело. Представлять мушкетеров иронично — полубандитами, пьющими, гуляющими и ведущими разгильдяйскую жизнь людьми, которые при этом ввязываются в международную авантюру, пересекают границу враждующего государства... Это невероятно смелый сюжет, и мы с радостью за ним следуем.
Бутерброд с аджикой и «Марлезонский балет»
— В одном из интервью вашу постановку назвали «бутербродом смыслов». Если бы спектакль был реальным бутербродом, то с чем? С колбасой, икрой или чем-то погорячее?
— Там точно есть что-то нежное, вроде вкусного сыра. На этом бутерброде обязательно будут свежие овощи и... аджика! То, что этот бутерброд острый, — 100%. Но он не мясной, скажем так.
Я неоднократно озвучивал артистам свою позицию. Наш ориентир — театр начала XX века, который создал Евгений Вахтангов. Он замешал в тесном соседстве психологическую школу своего учителя Станиславского, комедию дель арте и праздничную, зрелищную культуру, которая должна дарить радость. И все это соединяется с тонкими, сложнейшими поэтическими метафорами. Хотелось заниматься «театром вопреки всему», зрелищностью вопреки обстоятельствам.
— Раз уж мы заговорили про хаос и смыслы: в спектакле звучит авторская версия «Марлезонского балета». У большинства людей эта фраза ассоциируется с дикой неразберихой. Какой самый жуткий или смешной эпизод случился на репетициях, после которого вы подумали: «Ну все, началась вторая часть...»?
— Знаете, поскольку спектакль обозначен как комедия, мне хочется подарить зрителю как можно больше юмора. Чтобы человек уходил из зала с легким сердцем и понимал, что его не пичкают перегруженными мыслями. Поэтому во время репетиций я изо всех сил старался сохранить атмосферу доброжелательности, импровизации и хулиганства. Мы искали всякие глупости, чтобы взрослые люди начали вести себя непосредственно. Так что никакого хаоса не было — репетиции шли исключительно на позитиве.
— Про Михаила Боярского не спросить невозможно. Главный мушкетер страны записал голос для вашего спектакля. Признайтесь, сколько раз за время работы вы услышали от него коронное «Тысяча чертей!» или «Каналья!»?
— Мне посчастливилось работать с Михаилом Сергеевичем в прошлом сезоне в Театре Ленсовета, где он сыграл Сталина в «Театральном романе». Там я увидел этого артиста совершенно с другой стороны, вне обывательских штампов со шляпой и шпагой. Это глубокий актер серьезнейшей школы, умный и сложный человек.
Приглашая его в «Мушкетеров», я думал в первую очередь о той глубине, которую он может передать своим исполнением. Его закадровый голос — это звучание заветов и советов отца своему сыну перед долгой дорогой в большой, страшный и сложный мегаполис. А то, что Боярский для всех нас является главным д’Артаньяном, а теперь читает текст за его отца — это уже вторые и третьи смыслы, они имеют меньшее значение. Кроме того, в Театре Комиссаржевской когда-то работали его отец и дядя, их фотографии висят в фойе. Для нас это очень важное ментальное соединение.
— Если бы мушкетеры жили в наши дни и вели соцсети, кто из них стал бы самым популярным блогером и о чем бы они постили?
— Портос стал бы фуд-блогером! Он бы путешествовал по миру, готовил и находил вкуснейшие кухни разных цивилизаций. Д’Артаньян — парень слишком серьезный, он карьерист, настроенный на службу Франции, ему не до соцсетей. Атос слишком закрыт для публичности, а Арамис — это церковь и тайные дела. Так что Портос точно всех бы обошел по подписчикам.
— В этом октябре в Петербурге идет одновременно 10 ваших спектаклей. Как у вас не путаются мысли в голове? Не бывает так, что вы приходите репетировать семейную драму королей в «Мушкетерах», а в мыслях крутятся тексты из совсем другой вашей постановки?
— Мой внутренний компьютер уже научился распределять нагрузку по блокам. Этой осенью у меня был сумасшедший график: параллельно я репетировал в Москве в театре Наций советскую бытовую пьесу «Взрослая дочь молодого человека» и в Омске «Сто лет одиночества» Маркеса с его магическим реализмом и колумбийской культурой, и одновременно мы готовили наших гротесковых «Мушкетеров» в Петербурге. Это, конечно, не просто, но жутко интересно. Я так живу уже много лет, поэтому мозг автоматически переключается во время перелетов.
— Раз сознание так загружено образами, какие сны вам снятся?
— Очень разнообразные! К снам я отношусь очень внимательно и трепетно. Но не с точки зрения психоанализа или попыток угадать, что мне делать на следующий день. Я воспринимаю их с точки зрения чистой образности и вдохновляюсь сюжетами, которые подкидывает подсознание.
— Короткий блиц из трех вопросов. Отвечайте не задумываясь! Шпага или пистолет?
— Что же выбрать (Задумывается)... Пусть будет шпага.
— Покой или тысяча чертей?
— К сожалению, тысяча чертей — это уже привычка. Выбираю их.
— Любовь или дружба?
— Любовь.
В театре имени Комиссаржевской по-своему расставили акценты в инсценировке «Трех мушкетеров»
Театр имени Комиссаржевской покажет спектакль по «Трем мушкетерам» с Боярским
Режиссером-постановщиком выступил Роман Габриа
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, 24 октября. /ТАСС/. Приглашение Театра имени Веры Комиссаржевской поучаствовать в инсценировке по «Трем мушкетерам» принял народный артист России Михаил Боярский. Ему достался закадровый голос в спектакле «Три мушкетера, или Подвески королевы» по мотивам романа Александра Дюма в постановке и сценической редакции Романа Габриа, сообщила пресс-служба театра.
«Для Театра имени Комиссаржевской участие Михаила Боярского имеет особое значение: в этом театре служили отец и дядя актера. Его голос также создает связь новой постановки с фильмом Георгия Юнгвальд-Хилькевича „Д’Артаньян и три мушкетера“, где артист сыграл главную роль», — рассказали в пресс-службе.
«В основе спектакля лежит не политика и даже не карьерный путь д’Артаньяна, а история королевы и подвесок, связанных с интригой кардинала и Бэкингема. Меня прежде всего интересует, как эта ситуация повлияла на отношения Людовика XIII и Анны Австрийской. Поэтому это скорее любовная история, которая разворачивается на фоне исторических событий и обернута в юмор и радость», — приводит пресс-служба слова режиссера.
В спектакле, решенном в эстетике черного кабинета, художник Сергей Илларионов создал сценографию и костюмы, соединив лаконичный визуальный фон с атмосферой Франции XVII века. В этой условной театральной среде актеры обращаются к пантомиме, классической итальянской комедии и площадному театру. Яркая игровая форма, где есть место и потасовкам, и комическим ситуациям, и драматическим сценам, подчеркивает авантюрный характер сюжета и сохраняет его легкость.
Композитор Олег Гудачев создал авторскую версию «Марлезонского балета» — придворного произведения, написанного Людовиком XIII. Второй композитор спектакля Владислав Крылов выстроил саунд-дизайн, где голоса артистов и сценические звуки вплетаются в музыкальную канву постановки.
Ранее Роман Габриа поставил в Театре имени Комиссаржевской спектакли «Месяц в деревне», а также «Моя дорогая Елена» (по «Дяде Ване») и «Барон Мюнхгаузен», отмеченные высшей театральной премией Санкт-Петербурга «Золотой софит».
Михаил Боярский стал отцом молодого д’Артаньяна
Фото Алена Бобрович, Metro
В Театре имени В. Ф. Комиссаржевской готовятся к премьере спектакля «Три мушкетёра, или Подвески королевы», которая состоится 24 и 25 октября. Участником постановки станет народный артист России Михаил Боярский.
В основе спектакля режиссёра Романа Габриа — история сложного брака Людовика XIII и Анны Австрийской. На этом фоне разворачиваются приключения молодого д’Артаньяна, приехавшего из Гаскони в Париж и по воле случая втянутого в придворную интригу с подвесками.
«Роман Дюма — это учебник добра и чести»
Голосом Михаила Боярского говорит отец мушкетёра.
— Я практически не бываю в Театре имени Комиссаржевской, — рассказал Михаил Сергеевич. — Но когда режиссёр Роман Габриа предложил озвучить роль отца д’Артаньяна, сразу согласился. Произведение Дюма я знаю достаточно хорошо. Этот роман — учебник добра, дружбы, чести и достоинства. Д’Артаньян во мне давно умер — в связи с возрастом. Роль отца сейчас нравится больше. Это завещание, которое отец передаёт своему сыну. Оно трогательное и сентиментальное, в нём нет лишнего пафоса. Приятно принимать участие в постановке с позиции человека, который прожил жизнь и даёт наставления тем, кто делает свои первые шаги. Мысленно нахожусь на сцене, хотя уже не существую. Я остался только в воспоминаниях д’Артаньяна. Как мне кажется, новый спектакль украсит афишу нашего города, а я буду гордиться, что имею косвенное отношение к этой истории.
Маленький суфлеёр
Для Театра имени В. Ф. Комиссаржевской участие Михаила Боярского имеет особое значение: отец и дядя актёра служили в этом театре.
— Здесь прошло моё детство, — рассказал Михаил Сергеевич Metro. — Коляска со мной маленьким стояла в гримуборной, я ползал по сцене, делал на ней первые шаги. Все актёры были для меня тётями и дядями. Особенно дружил с дядей Ваней Дмитриевым (широкому зрителю актёр известен по роли капитана в фильме «Полосатый рейс». — Прим. ред.). Знал наизусть все детские и взрослые постановки, во время спектаклей подсказывал актёрам текст: проговаривал фразу ровно перед тем, как они должны были её произнести. За что мой отец, Сергей Боярский, получал замечания от руководства.
Сейчас Михаил Боярский вспоминает Театр им. Комиссаржевской как свою большую театральную семью.
— Я посмотрел старые фотографии в фойе театра и понял, что я всех помню, — продолжает Михаил Сергеевич. — Родители брали меня с собой на гастроли, мы все вместе завтракали, обедали, ездили в поездах. Я был своим практически в каждой гримёрке. Помню, как в театре появилась Алиса Фрейндлих, она играла беспризорника в спектакле «Светите звёзды». Я влюбился в Алису Бруновну сразу, постоянно заходил к ней в гости в гримуборную.
Театр на фотографиях
По словам народного артиста, именно на сцене Комиссаржевки он мечтал играть после окончания театрального института.
— Пришёл к худруку Рубену Сергеевичу Агамирзяну, а он мне и говорит: «Нет! Хватит мне двух Боярских», — вспоминает Михаил Сергеевич. — В результате я оказался в Театре имени Ленсовета, где до сих пор работаю. И не жалею. А сюда вернуться рад. Хотя мне немного грустно, здесь всё другое: половицы не скрипят, нет запаха кулис, в которых я бегал. Мой театр остался только на старых фотографиях.
«Три мушкетера» с Михаилом Боярским – теперь и в театре им. Комиссаржевской (подкаст)
Режиссер-постановщик Роман Габриа — о спектакле «Три мушкетера, или подвески королевы»
Режиссер Роман Габриа представил в Театре имени Комиссаржевской спектакль «Три мушкетера, или Подвески королевы», а еще «Взрослую дочь» в Театре Наций. Поговорили с ним о постановках и узнали, как в его работах соединяются комическое и драматическое, почему в театре должно быть чувство меры, и насколько возможно искажать классические сюжеты.
Вы поставили «Взрослую дочь молодого человека» Виктора Славкина — пьесу, которую Анатолий Васильев когда-то превратил в легендарный спектакль. Не страшно браться за текст, у которого уже есть собственная театральная биография и зрительские воспоминания? Что вы хотите доказать этой постановкой — себе, зрителям, Васильеву?
Страшно? Почему? Это же творчество, не соревнование. Спектакль Анатолия Васильева 79-го года, действительно, был событием в театральной Москве и некоторое количество зрителей, видевших его вживую уже видели и нашу работу. И профессиональная публика, и обычный зритель. Мне удалось с ними пообщаться и их отклик не вызвал никакого раздражения. Наоборот. Замечательно.
Был один спектакль. Мы создали свой: с эхом нашего сегодняшнего времени и острой социальной темой не родных детей в семьях. Сложных скелетах в полированных шкафах. Анатолий Александрович очень точно определил качество конфликта, как скрытый. По-началу, не ощутимый для глаза. Прокоп организует в квартире своего университетского сокурсника, так называемую, встречу друзей. Люди общаются за столом, вспоминают институтское прошлое, разногласия и общие увлечения. И шаг за шагом, взгляд за взглядом, начинает распечатываться тайна о дочери главного героя, Бэмса. Что произошло между женой Люсей и Ивченко 20 лет назад? Чье отцовство? В советское время подобные тайны были достаточно скрытым явлением, но сегодня перечитав некоторые количество форумов, можно сказать, что тема эта сложная, слабо изученная. Ей посвящен наш спектакль.
Взявшись за текст Виктора Славкина, в первую очередь, я был рад возможностям позаниматься практической частью профессии. Методологией, которая позволяет удержать архитектуру линейности сюжета в едином месте действия, что невероятно интересно. Артисты существуют сквозно, вне монтажно, иногда с неореалистической простотой, и в наше время клиповоститеатра это опыт уникальный и благодатный.
Что касается того, хотел ли я что-то этим доказать Васильеву или зрителям... упаси бог! Со времен постановки прошло 47 лет, меня еще и на свете-то не было. Это означает, что ставя Гамлета, что-то я хотел доказать Бруку, а «Дядей Ваней» пытался удивить Станиславского или «Ревизором» Мейерхольда. Зачем?
Есть текст. Он в свободном доступе, а это означает, что им может заниматься всякий, кому это интересно на театре. Порою настает время поколенческих тем и пьес. Наверное, это оказалось уместным сегодня, сейчас и для меня в частности. Легендарность Васильевского спектакля, которая несомненно существует в театральном сообществе, живет своей жизнью, в публицистике, на пленке (есть запись первого акта спектакля и фильм «Поезд на Чаттанугу»), и во множествах документальных воспоминаний. Примечательно, что артист, исполняющий роль Бэмса, Евгений Стычкин, прямой ученик Филозова, исполнителя роли Бэмса в том самом спектакле Анатолия Александровича. Этот факт преемственности мне кажется важным. В общем, чего тут доказывать, это театр, пьеса, текст, он невероятно интересен. И это главное.
В «Взрослой дочери» герои обнаруживают, что молодость, на которую они так рассчитывали, куда-то делась, а жизнь сложилась совсем не так, как представлялось. Почему вам захотелось поговорить об этом именно сейчас? Вы сами уже в том возрасте, когда можно оглянуться и обнаружить, что некоторые двери закрылись?
Пожалуй, тема и оптика моего внимания обратна. Сегодня, в свои 45, я совершенно не ощущаю себя в роли Бэмса, жизнь которого проиграна. Может в 70-х мужчина в моем возрасте и ощущал, что его жизнь утрачена безвозвратна? Не знаю. Понятно, что герой Славкина лишний человек, инженер-неудачник, но мне кажется, что в 45 что-то от жизни еще стоит ожидать. Несмотря на то, что моей дочери ровно столько же сколько Элле, а сам я в возрасте ее отца, Куприянова, меня интересует не прошлое, а будущее, его вызовы, надежды и ожидания. Разочарованиями и, скажем так, болезненными обломами прошлого, я не озадачен. Совсем об ином рефлексирую. Может поэтому я стал исследовать отношения Бэмса с дочерью Эллой. Ведь именно это и является темой нашей работы в театре Наций.
В «Трех мушкетерах» вы решили рассказать не столько про мушкетеров, сколько про Людовика XIII, Анну Австрийскую и несчастливый королевский брак. Почему Дюма понадобилось спасать от Дюма? Что вас не устраивает в истории, которую миллионы людей и без того прекрасно знают?
Вопрос не совсем корректный, ибо именно Дюма нам предлагает в экспозиции романа тайную влюбленность Кардинала в супругу Людовика 13, Анну. Именно Дюма из незначительного исторического мифа об ухаживаниях Бэкингема и подвесках, создает целый любовный сюжет, где мушкетеры эпизодически выступают лишь в роли спецназа по спасению чести королевы Франции.
И все меня в этом отборе сюжетности очень даже устраивает. Брать на себя дайджестом пересказывать целый роман за три часа, (а длинных таймингов нынче театры опасаются) — глупо. Поэтому, на мой взгляд, мы своим пристальным взглядом, Дюма к Дюма собственно и возвращаем. Подобно страницам его романа, наш спектакль подробно, фактически сцена за сценой, следуя за автором, последовательно восстанавливает картину событий.
Великолепный историк, тонкий публицист, неоднократно доказавший в свое время искреннюю свою принадлежность к свободно думающей интеллигенции Франции, Дюма внутри приключенческого, детективного сюжета явно интересуется и политическим контекстом, и отношениями внутри сложного треугольника Решилье с Людвиком и Анной. Все это сложная социальная палитра, предложенная автором. Ею мы и занимались.
В спектакле звукчит Voyage, Voyage. Это песня, которая мгновенно перетягивает на себя внимание: зритель узнает ее, вспоминает эпоху, начинает думать о самой песне. Как вы понимаете, что музыкальная цитата работает на спектакль, а не существует в нем отдельно? И можно ли считать прием удачным, если зритель запомнил его, но потерял нить происходящего?
Работа с музыкальными лейтмотивами предмет сложный, имеющий свои недостатки. Вы попали в больное место первых премьерных дней. Но нужно быть практиком театра, чтобы понимать, что подобные просчеты имеют место быть.
Сейчас, по прошествии первых премьер, очевидно, что количество повторов следует пересмотреть и разгрузить от них тело спектакля. На то и есть первые премьерные дни — это период анализа, перемонтажа и корректировки. Этим театр отличается от кино. Стоит признать, что количество повторов песни оказалось, действительно, избыточным. На данный момент, композитор пишет доптреки и перегрузка, на которую вы обратили внимание, в следующий показ уже уйдет, будет устранена. Конечно, с одной стороны, жаль, что первый зритель оказывается свидетелем подобных несовершенств. Но формат «Трех мушкетеров» настолько необычен даже для нас, что требует непосредственного изучения в моменте зрительского восприятия. Ведь мы не шли привычными шаблонами, изобретали новое. Первый прогон, следом второй, правки, правки, пробы.
В «Трех мушкетерах» есть ощущение, что спектакль постоянно пытается придумать следующий аттракцион: еще одна шутка, еще один музыкальный номер, еще один неожиданный ход. Как вы работаете с чувством меры? Бывает ли, что на репетиции вы понимаете: придумали что-то смешное, но спектаклю это совершенно не нужно?
Бывают, конечно. Ошибаемся. В отдельных сценах баланс соблюден, а при сборке целого оказывается много лишнего. Но такие вещи, как финальный отбор, я могу детально рассмотреть и вычистить только на показах. Сбалансировать лирику, юмор, серьезный контекст личной темы; отделить все это от прямых развлечений публики, которые имеют место в «Мушкетерах». Наш спектакль — это спектакль открытой, почти площадной, клоунской театральности, поэтому количество гэгов где-то преувеличено. Будем осекать лишнее. Обязательно. Чтобы не промахнуть смысл, который мне очень важен.
Вы часто работаете с текстами, у которых уже есть устоявшийся образ в массовой культуре. Дюма, Тургенев, Славкин — все это авторы, которых зритель приносит в театр со своими ожиданиями. Вам интереснее оправдать их или обмануть? И есть ли у режиссера обязательства перед тем, за что зритель вообще полюбил произведение?
Обязательства ставить спектакль о том, за что полюбил это произведение каждый, пришедший на спектакль зритель? Это вам не кажется мало возможным? Разные тексты становятся интересные в разное время. На самом деле, мой подход к выбору материала для постановки постоянно варьируется. От простого к сложному, от пьесы к прозе, от прозы к стихам и публицистике. Классики из них лишь треть.
Да и выбор классики никак не связан с ожиданиями публики. Такой запрос я не обслуживаю, именно поэтому слово, какой будет выбран материал и о чем будущий спектакль — оно всегда за мной. Этот выбор, как правило, связан с темой и образом, вокруг которого строиться сюжет.
После Пушкинского "Моцарта и Сальери«не будет Достоевского, там окажется Славкин, а после Славкина, например, «Хоттабыч» или киносценарий «Любовник». (Спектакль Калининградского театра драмы) И это будет разный язык. Не так мало уже работ и по собственным литературным вещам: «Мой папа Гулливер», «Любовь и Ленин» в «Мастерской», «В рыбачьей лодке», «Жанна» в Тюменском БДТ, "«Мейерхольд», «Космическая Одиссея майора Пронина», «Пастернак», получивший на днях премию Петербургского театрального журнала, и другие. При этом, к каждому новому материалу мы с командой стараемся найти свой ключ. Надеюсь, получается.
«Взрослая дочь» ни в одном приеме не повторяется с «Мушкетерами», а те непохожи на «Собачье сердце» в Новосибирском «Красном факеле». Всегда стараемся заново. Принцип работы «с чистого листа». Мне конечно, по долгу профессии, приходиться изучать историю вопроса, биографию автора, контекст произведения и эпоху, куда входит и история костюма, и музыка, но когда мы начинаем непосредственно сочинять — вся база, раскиданная по папкам, остается храниться во внутренней библиотеки. А спектакль сочиняется свой. Иногда в противоход существующему прочтению.
Театр сегодня нередко конкурирует сам с собой: спектакль должен удивлять, смешить, провоцировать, становиться событием. Не возникает ли у режиссера соблазна постоянно повышать градус, даже если драматургически сцена уже закончилась? Как отличить необходимость сценического эффекта от желания просто не дать зрителю заскучать?
Никак. Невозможно отличить одно от другого. Спектакль обязан быть событием, ведь на него приходит 500, 700, 1000 человек. И должны приходить ежемесячно, ожидать следующего и снова приходить. Понимаю о чем ваш вопрос. О качестве этого события, его содержании. Зрелищность — это особый инструмент. В его комплекс входят многие и многие средства: изобразительность, психология, хулиганство, трюки. Если формат требует насыщения, возможно и повышение, как вы говорите градуса. У нас в институте это называлось «обострением предлагаемых обстоятельств». Что ж поделать, и смысловые провокации в том числе. Это было и есть всегда, и в спектаклях прошлого и нынешнего. Отдать роль Гамлета Высоцкому, запрещенному барду и надеть на датского принца джинсы, чем не провокация? Это дела сугубо художественные. Тут зритель не причем. Его вкусы и темпераменты столь разнообразны, что искать рецепт успеха бессмысленно и бесполезно. Подчас сам не знаешь, чем и как ты перевозбудил или недовозбудилпублику. Об этом не стоит думать. Чаще всего, сама природа автора диктует или подсказывает необходимые ходы.
Вы работаете в разных театрах, с разными артистами и художественными руководителями. Насколько вы зависите от конкретной команды? Есть ли у вас режиссерская идея, которую вы не сможете реализовать с одними актерами, но сможете с другими? И насколько вообще режиссерский замысел существует отдельно от тех, кто в итоге выходит на сцену?
Разные театры, это счастье. Организм уже так привык к этой кочевой режиссуре, что я жить не могу без поезда, перелета и встречи с новым коллективом. Где снова стресс знакомства, и тревожное ожидание.
Относительно команды, с которой я сочиняю и создаю спектакль, она очень редко меняется. Есть круг замечательных авторов, художников, с кем мне комфортно работать по творческому соседству и я их не меняю. Это Анвар Гумаров, Николай Слободяник, одни из лучших, я считаю, сценографов, Тарас Михайлевский и Игорь Фомин, мастера по свету, Влад Крылов, композитор, в соавторстве с которым выпущено огромное количество работ, Илья Колецкий, мой помощник, тонко чувствующий актерский рисунок. Жукова Лена, костюм. Это мои не только коллеги, но и друзья по-жизни.
Замысел же, он всегда в первичном своем облике существует отдельно. Это то, что сложно рождается из глубины переживаний жизни, из детства, из снов, тревог и страхов. Вообще механизм зарождения идеи достаточно непрост, она как мираж в пустыне, сперва еле различима, и, чем ближе от репетиции к репетиции к результату, картина обретает очертания.
Иногда там на горизонте на премьере оказывается именно то, что ты представлял в начале пути, иногда вовсе иное. По разному. Всегда предупреждаю при знакомстве с новым коллективом, что репетиции это нырок в мутное озеро, где мы плывем часто зажмурив глаза, периодически выныривая, чтобы оглядеться. И в каком месте берега под названием «спектакль» мы выплывем, не известно. Я даже предпочитаю, чтобы было неизвестно.
Поэтому взаимодействие между замыслом и людьми, которые его реализуют, это дело всегда живое. С опытом, предсказуемое, но живое. Личности, люди, время года, обстоятельства жизни — это все не может не влиять.
Согласно Ленинградской театральной школе, репетиции это изучение, поиск, не конструирование результата, а живой процесс, и, следовательно, должен быть зазор между тем, с чем ты пришел на первую встречу, и что получил на финальной. Тема, замысел, ЧТО и О ЧеМ — неизменно. А то КАК это воплотиться, это всегда интересно.
Когда после института, я сочинял спектакли на кухне, дома, в голове, красочно представляя, как и что будет выглядеть, как исполнит роль тот или иной артист, это зачастую наивно разбивалось о реальность. О людей, их индивидуальности и скорости восприятия.
Теперь знаю: лучше готовиться без ожиданий результата. Хорошо бы распознать, что происходит в сюжете пьесы, все исходные данные уравнения, режиссерский разбор, но поиск его решения, то, что находится за знаком равно — всегда лучше искать вживую, с людьми.
Что же касается команды, ансамбля, театра, я тщательно всегда выбираю время и место. В Омской, например, драме, «Сто лет одиночества», это театр невероятной преемственности поколенческой, здесь очень живы традиции, и роман Маркеса, как нельзя лучше колерируетс энергетикой труппы. «Взрослая дочь» была важна именно в Москве, где ее судьба начиналась. Например, сегодня, в день, когда я отвечаю вам на вопросы, на спектакль в театр Наций придет Анатолий Васильев, и эта встреча и место очень мне важны. А «Мушкетеры» — Комиссаржевка. Их поиск яркости, открытой театральности близок тому интересу, которую испытываю я к комическому и игровому. Будь то площадное дель арте, буффонада, Чаплин. Вообще считаю, что «Подвески королевы» это очень важная, этапная работа в этом смысле.
В ваших спектаклях комическое часто соседствует с драматическим. Но иногда смешное, доведенное до предела, начинает отменять серьезность происходящего. Вам важно, чтобы зритель в какой-то момент перестал смеяться? Или вы не видите противоречия между фарсом и трагедией — даже если зритель не успевает переключиться с одного на другое?
Любопытно. Я иногда думаю об этом. Если спектакль есть отражение человека, именно в своем языке, которым он сочинен, то скорее всего, это не более, чем отражение моих личных особенностей. Не более.
То есть спектакль, когда он не общепрофессиональное место, а авторское измышление, он всегда будет отражать человека его задумавшего. А вы спрашиваете о зрительских запросах. Это абсолютно взаимоисключающие категории.
Мне нравится смеяться и смешить, равно, как и не могу не признаться, что действительность я переживаю сугубо трагически. Наверное, это такая особенность психики, которая переноситься на содержание портрета в отдельных сценических работах. Где я особо открылся, отдался беззащитно сочинению.
Нужно знать некоторые спектакли разных лет, такие, как, например, «В рыбачьей лодке», «Пастернак», «Взрослая дочь молодого человека», «Кошка на раскаленной крыше», «Дядя Ваня, Хелен», где совсем нет в большом объеме ни комического, ни фарса. А, например, недавняя «Женитьба» в Сухумском национальном театре вышла по-настоящему комедией, я даже не думал, что мы сможем так расхохотать зал. Невероятно публика смеялась на премьерных спектаклях. Многие гэги и комические выпады стрельнули. То же самое происходит с моим единственным детским спектаклем «Хоттабыч». Хотя, нет, во второй части содержатся трагические ноты прощания с детством.
В общем, всегда это по разному. Тут и природа автора, и текст, и личное желание имеет значение.
«Бесы», например, это единственный вне психологический роман Достоевского. Это пафлет. И в нем много озорства, смеха, балагана. Когда я читал 6-ю например главу «На именинах», я просто на просто хохотал на всю квартиру и удивлялся, что это так. У смеха этого особая Достоевская желчь, но это все равно смех. Не понимаю, как и зачем его делать серьезно, в переводе на язык театра. Хотя, сколь людей, столько и решений. Все интересно.
Если поставить рядом «Взрослую дочь молодого человека» и «Трех мушкетеров», что можно узнать о Романе Габриа сегодняшнего дня? Это две истории о людях, которые не справляются с собственными представлениями о любви и счастье, или между ними нет никакой внутренней связи? И если убрать названия пьес, музыку, декорации и все режиссерские придумки, о чем вам на самом деле хочется говорить со зрителем?
Что касается двух крайних работ, они настолько радикально разные, что сложно провести какое-то внятное сравнение. И уж тем более, самоанализ. Одна из зрительниц, видевшая обе, обратила внимания, что в них герои — молодые люди, люди будущего. Полные сил и желания менять этот мир. Элла, дочь Бэмса, и Д’Артаньян, сын своего отца. Может внутренняя связь, действительно, в этом? Что я сегодня? Что возможно обо мне узнать?
Наверное, не так плохо, что я решился взяться за сложную по-содержанию театральную литературу. А «Взрослая дочь» это Чехов и даже посложнее. Что появилась первая постановка в столице, именно в театре Наций, что являлось моей мечтой. И Славкин, на название которого откликнулся художественный руководитель ЕвгенийВитальевич Миронов — тоже мечта. Не знаю. Это же все очень постепенные процессы.
Радостно, что благодаря приглашению Виктора Минкова, художественного руководителя Питерского театра им. Комиссаржевской, случилась одна из сложнейших по форме и очень для меня важная по мессиджу работа: «Три мушкетера». А о чем хочется говорить?
О том, с чем интересно просыпаться и, не завтракая, бежать на репетицию, чтобы продолжать сочинять с артистами спектакль. О смыслах, которые волнуют. Но и о выдумках тоже. Если их убрать, не будет театра. Мы же ведем разговор не на кухне, не в исповедальне, не по телефону, а на сцене. Это место баловства, хулиганства и таинства, теней и света, низкого и глубоко лирического. А иногда просто визуальной красоты и поэзии. Я тотально человек театра, и вне него представить разговор со мной невозможно.
Городской информационный канал m24.ru
Сити, Новости культуры