Роман Смирнов: «В женском мире я открыл бездны!»
В подземных переходах и на остановках внимание прохожих вызывают необычные афиши: шрифтом газеты «Правда» — заголовок «Шизгара». Ниже снимок сидящих в ряд женщин под сушилками. Известная фотография из семидесятых. Но если приглядеться внимательнее, — это лица актрис театра имени Веры Комиссаржевской. Десять женщин. Выше уточнение: по мотивам романа Юлии Вознесенской «Женский декамерон».
Спектакль «Шизгара» — одна из многочисленных петербургских премьер, которые, как из рога изобилия, посыпались на театральную публику в последние дни прошлого года. Осуществил постановку в театре им. В. Ф. Комиссаржевской режиссер Роман Смирнов, ученик Георгия Товстоногова, писатель, музыкант, журналист.
Роман, почему такой микс — советское время, женский декамерон, предполагающий эротику? А ведь роман, насколько я знаю, создан писательницей, которая придерживается религиозных взглядов и даже провела некоторое время в монастыре… Как все это соединилось?
Когда Юлия Вознесенская писала этот роман, она еще не успела пожить в монастыре, хотя и была воцерковленным человеком. Но прежде всего это произведение написано бывшим диссидентом. Вот на это акцент. Перед зрителем пройдут судьбы десяти женщин советской эпохи: начиная от бичевки до партийной руководительницы. Десять женщин, попавших по разным обстоятельствам в одну больничную палату и вынужденных провести вместе какое-то время. Это срез общества. И у каждой своя судьба, своя боль, свое счастье.
Прежде всего вас заинтересовала женская тема, или тема диссидентства?
Меня заинтересовала эпоха. Потому что мы все дальше и дальше от нее. А было что-то хорошее в том времени, не в социальном, а в человеческом плане. Да, это были пресловутые времена застоя, семидесятые-восьмидесятые годы. Практически в нищете жили в этой стране, было в закрытое общество. Но если сегодня человечество переживает период распада и конца, то тогда росло поколение послевоенное. Поколение Победы, а значит, еще были какие-то надежды на лучшую жизнь. И даже персонаж пьесы проститутка — совсем не та, которая сегодня за углом стоит. Это больше Кабирия из картины Феллини. Она чистый человек. Все героини «Шизгары» по-своему наивны, чисты, прекрасны. И потому у меня возникло желание, чтобы современный человек, пришедший в зал, уставший от безнадеги, от бесконечного безверия, которое ему навязывают, толкнулся бы в этих людей: все-таки в человеке есть что-то другое, или было, и об этом можно вспомнить.
Какова режиссерская идея?
Я подумал, что это такое хорошее хулиганство — собрать в одном месте десять женщин, которые в отсутствие мужчин могли бы рассуждать о жизни, о стране, о своей работе, о своих мужьях, обо всем. Мне показалось, что здесь есть возможность показать драматические коллизии. Надеюсь, что зрителям будет интересно следить за действием, хотя сюжет как таковой отсутствует. Это истории, исповеди десяти женщин. И потом, редкая ситуация, когда в одном театре можно найти рифмующихся по темпераменту, возрасту, харизме 10 (!) актрис. В Комиссаржевке нашлись.
Ткать ткань из разных материалов
Ваши героини произносят монологи?
В том-то и дело, что нет. Это было бы слишком просто. Надо было найти какие-то взаимосвязи, обозначить между героинями конфликты, построить так их отношения, чтобы зритель увидел и неприятие, и уже возникшую дружбу. Интересная и сложная задача. В романе около ста новелл, но актрисы представят гораздо меньше историй.
Декамерон — это какие-то откровения, это любовь, эротика?
Там все как в жизни.
Вы лично знакомы с Юлией Вознесенской?
Мы с ней не друзья. Но я встречал ее в коридорах радио «Свобода» в Мюнхене, где проработал год. Это был 1990-й, год до первого путча. Там работал издатель Лев Ройтман, который мне немного покровительствовал, я там начал писать свой роман «Люди, львы, орлы и куропатки», и он меня просил почитать его еще в рукописи. Ройтман издавал Владимира Кунина, Юлию Вознесенскую. Он же мне и передал книгу Вознесенской «Женский декамерон», изданный в 30 странах мира. И я, как человек, который занимался театром, сразу увидел в ней повод для театрального высказывания. Но прошло много лет, прежде чем я решил поставить это на сцене. Но мы не ставили роман, мы взяли его мотивы, мы ткали свою ткань из разных материалов, документов, изучая то время, нравы, эпоху.
Вы — ученик Товстоногова. Применяете его метод?
Да все что я делаю — это абсолютно его метод. Если актеру принести готовую инсценировку, он же никогда не заглянет в роман. Актер вечно занят, у него спектакли, съемки. А я предлагаю всем прочесть роман, предлагаю вместе искать и вытаскивать персонажей. В последнее время мне неинтересно ставить пьесы, а интересно вместе с артистами сочинять некое художественное пространство на сцене. У Гоги это называлось «роман жизни». Даже когда ты получаешь пьесу, ты должен все придумать, все сочинить за своего персонажа. Куда он ходит, с кем дружит, о чем думает.
Эпоха живого театра – 10 лет
Что вы нашли в женском мире, пока изучали материал, ставили пьесу?
Ужас! В женском мире я открыл бездны. Я не ожидал, что женщина — это такое сложное существо, что в ней живет неимоверная гамма чувств и ощущений, что в ней намешано все сразу! Чего только не было у нас на репетициях: эмоции, неприятие, отрицание, споры чуть не до разрыва. С другой стороны, я говорю себе: ну а будь они простые, покладистые, тупо бы выполняли мои задачи, наверное, я бы для себя ничего не открыл. Важен был драйв, азарт, с которым мы все это делали. Я сказал актрисам: «Превращать наш процесс в нудную работу мы не будем. Как только я почувствую, что все всем скучно, я развернусь и уйду. Главный стимул нашей работы — творчество. И если у нас в результате ничего не получится, то хотя бы нам не будет стыдно, ведь мы творили, сочиняли. А если что-то выйдет — то вообще счастье». Театр возникает в моей жизни тогда, когда я хочу сказать что-то новое.
А вообще каков для вас главный смысл театрального высказывания?
Говорить правду. Я потому и пошел в театр. Для меня мерилом была Таганка. Я когда услышал Высоцкого, кричащего, орущего людям правду о жизни, понял: это и есть настоящий театр. Мама купила мне журнал «Театральная жизнь», где Высоцкий был снят в роли Гамлета с черепом Йорика, и тут замкнулась для меня цепочка. Я сказал себе: «Вот сюда я хочу». Но когда я начал учиться театральному делу, вдруг понял, что это совсем не то, ради чего я сюда пришел. Но все же я держался в институте, потому что у меня была Москва, была Таганка. Я приходил туда, и там со сцены бросали правду-матку прямо в морду.
Но потом Таганка стала другая…
Да, та Таганка умерла еще до смерти Высоцкого. И обвинять тут некого. Театральный век вообще недолог. Эпоха живого настоящего театра — это 10-12 лет. Потом все надо бросать и строить заново. Как это делал Питер Брук — он всю жизнь ломал, начинал с нуля. Потому что продолжать на той же рефлексии и даже с теми же людьми, как это ни печально, уже нельзя — поры закрываются, дыхание сбивается. Может, потому я и бросаюсь в разные сферы деятельности, чтобы обновить какие-то рефлексы. Если чувствуешь, что все умеешь, сразу самообман возникает. А ты на самом деле уже не движешься, закостеневаешь.
Вы видите стремление к правде в обществе?
Для этого и существует искусство. Оно должно все время к правде человека обращать. Человек по своей природе несовершенен и слаб. Человеку хочется вкусно кушать, мягко спать, красиво любить. А его надо все время будоражить. И когда я пишу книгу, песни, ставлю спектакли, журналистикой занимаюсь, я преследую одну цель: раскрыть правду о человеке. И каждое новое поколение в любых жанрах по-своему раскрывает правду. Бесконечно. Ты открыл дверь, а там еще одна, открыл следующую, а там еще одна. В свое время нам казалось, что Хэмингуэй — это предел откровения. Появился Чарльз Буковски — и вот мы уже видим, что у дяди Хэма рюшечки, кружева, а не проза. Все время планка завышается, мы движемся дальше. А насчет театра… Мне кажется, это узколобо — говорить: вот тот занимается авангардом, а этот — не занимается. Неважно, как это назвать, но прежде всего театр — это возможность рассказать о человеке. А авангард это или не авангард — это дамские кружева, которые к сути не имеют никакого отношения.
Бывает время, когда вы не знаете, про что ставить?
Конечно, бывает. Заканчивая одну работу, я совершенно не знаю, что буду дальше ставить и буду ли вообще что-то ставить. Я не знаю, где, с кем. Потому и редко ставлю — раз в два-три года. И сам ничего никому не предлагаю. Мои театральные друзья говорят, что я теряю время: пока репетирую на одной сцене, мол, надо параллельно договариваться о постановках в других местах. Но я не могу так, я не умею раздваиваться. И каждый раз говорю себе: всё, на этой теме мы театр закрываем. А Виктору Абрамовичу Новикову, худруку Комиссаржевки я благодарен. Он спросил меня: «Что бы ты хотел?». Я честно месяца два думал, перерыл весь интернет, читал какие-то пьесы и понимал, что все не то. Бесконечно перелопачивать классику надоело. Перечитал всю современную литературу, и как-то мне все мало, мелко показалось. Отложил все в сторону и просто начал вспоминать, о чем я мечтал всю свою жизнь, что я хотел поставить, в чем видел какой-то смысл. И у меня сложились на бумажке пять названий, в том числе «Женский Декамерон». Так я и подошел к осуществлению своей мечты.
«Меня интересует будущее»
Почему «Шизгара»? Странное название.
Мой музыкальный альбом, который только что вышел, плод двухлетних трудов, тоже называется «Шизгара», хотя никакого отношения к спектаклю не имеет – так называлась популярная песня, которая в восьмидесятые звучала из всех утюгов! Это что-то от слова «Шиза». Или, скорее, название, пришедшее на ум подобно «Кин-дза-дза». Некое «ух», чтобы человека цепляло. Такая лихость, междометие, ну что-то типа «Эх, прокачу!». Я этот подход сравниваю с моим предыдущим спектаклем в театре «На Литейном» по пьесе Татьяны Москвиной — мы назвали постановку «Жар». Ну чтоб так вот жаром людей обдавало, как горячим душем. Обдавало и приводило в чувство.
Вас как режиссера интересует прошлое?
Меня интересует будущее. И настоящее. Все же смыкается. Вот спектакль «Жар», произведение, по которому была написана пьеса, было создано лет десять назад, но по актуальности — абсолютно наше время. Когда была премьера, в Питере как раз митинги собирались, и половина зрителей приходила с этих митингов в театр. Потом люди говорили, что на сцене будто продолжалась реальная жизнь, которую они видели на улице. Год спектакль не шел, потому что несколько актрис родили (и правильно сделали) и не могли выходить на сцену. Сейчас мы «Жар» восстановили, внесли некоторые изменения. Там есть героиня – украинка. Она раньше произносила фразу «Я наполовину украинка, наполовину отделилась вообще». Теперь мы заменили на другое: «Я наполовину украинка и вообще одной ногой в Евросоюзе». Это не для того, чтобы потрафить публике. Просто это про наш день.
А вот спектакль «Женитьбагоголя» — это же было вами поставлено по пьесе Николая Васильевича? Все-таки класси¬ка вас притягивает?
Я не хотел ставить Гоголя. Попала эта работа на то десятилетие, во время которого я вообще ничего не ставил в театре. Но как-то встретил на улице театрального художника Эмиля Капелюша, и он меня подбил на эту постановку. Хотя, честное слово, вовсе не тянулся я в театральную среду – у меня м без нее насыщенный ритм был: я работал журналистом, много где поездил, и сформировались у меня совершенно свои представления о жизни, которые в театр не уложатся. Но Эмиль уговорил, сказал, что мы будем делать проект для Авиньонского фестиваля — пару раз покажем и все. Спектакль на двух актеров. Мне, оторвавшемуся от театральной жизни, пришлось походить по петербургским театрам. И оказалось, что в этот сезон было пять «Женитьб»! Пару спектаклей москвичи привезли, а остальное поставили в местных театрах. Потому несколько в пику этому я решил поставить спектакль под названием «Же¬нитьбагоголя» — как бы женитьба Гоголя на театре. Премьеру играли в Комиссаржевке. В Авиньон, кстати, спектакль так и не поехал. Занял я в нем Марину Солопченко и Валерия Кухарешина. Пе¬ренесли потом в театр «На Литейном», получился неплохой спектакль, который имел свой отзвук у зрителя.
Цивилизованный надрыв
Недавно я была в Израиле, общалась с художественным руководителем русс¬коязычного частного театра Zero Олегом Родовильским, и он с грустью отметил, что в Израиле театры в основном развле¬кают зрителя, не нагружая его психоло¬гическими проблемами. А в российском театре что, на ваш взгляд, происходит?
Думаю, это проблема не только российского театра. В наше время культура во многом стала подменять сферу обслуживания. Культура — своего рода обще¬пит, где, как говорится, «пипл хавает». Поскольку мы существуем по коммерческим законам, культура вынуждена подстраиваться под сиюминутные вкусы потребителей. Но всегда есть люди, которые мыслят и что-то делают по другим законам. Человек, общество и театр не существуют отдельно друг от друга. В обществе есть проблемы. Любая из систем цивилизации потерпела крах, в том числе религиозные, политические, социальные доктрины. Предложенные схемы жизни не работают. Социализм не работает. Демократия в Америке также не работает — там такой же тоталитаризм, как и у нас. Люди запутались, они приходят к неутешительным выводам: бога нет, правды нет. Многие из тех, кто задумываются, пребывают в панике. У меня лично сегодня существует ощущение цивилизационного надрыва. Все устали и не понимают, куда двигаться дальше. Никого никто никуда не ведет, никто ни¬чего не может предложить, происходит что-то типа киевского Майдана. Но тем не менее, мы должны прорываться через это безверие. И путь этот идет через искусство, которое обязано нести правду. Мне кажется, в этом и есть единственное наше спасение.
Дополнение:
О судьбе Юлии Вознесенской
Ее отец был инженером-строителем, мать – врачом, сама Юлия училась в ЛГИТМиКе, была активным деятелем в кругах неформального искусства. Писала стихи, которые публиковались до 1966 года в СССР в периодике, позднее – в самиздате. В 24 года Вознесенская была осуждена на год за «антисоветскую пропаганду». В 33 года приняла крещение. В 36 – была сослана на 5 лет по политическим мотивам…
В 1980 году эмигрировала из СССР с двумя сыновьями. Четыре года жила во Франкфурте-на-Майне, потом переехала в Мюнхен и стала работать на радио «Свобода». Тогда же написала роман «Женский декамерон», где в подражание «Декамерону» достаточно фривольно представила свое видение жизни советских женщин, наивных, верящих в любовь и по-своему свободных.
В 1996-1999 годах жила в Леснинской обители Пресвятой Богородицы во Франции. С 2002 года живет в Берлине. Стойко борется с болезнью, создала и редактирует сайты «Ты победишь» (pobedish.ru) и «Мемориам» (memoriam.ru), помогая людям отказаться от самоубийства и пережить потерю близких людей.
